подсохнет и станет комом. Ком потом ломать будете.
Рыжий молча долил воды из ковша, перемешал и продавил снова. Каша прошла сквозь сито и легла на доску мокрыми жгутами.
— О, — сказал Рыжий.
— Что «о»? — обиделся Гнус. — Ты почему сразу так не сделал?
— Ты не говорил.
— А сам-то?
— А я не знал.
— Вот все вы такие, — Гнус развёл руками, обращаясь к небу. — Один не знал, другой не сказал, а Гнус три дня спину гнёт.
Бес засмеялся. Он сидел на корточках у второй доски и ломал руками уже подсохший ком — тот крошился, рассыпаясь на неровные зёрна.
— Ярик, — сказал он. — Ты одно объясни. Мы это зелье мололи в пыль, ты сам велел: мельче, мельче, чтоб как мука. Мы намололи. А теперь мы эту муку мочим, продавливаем и сушим обратно в крупу. — Он поднял ком и потряс им. — Ты уж определись, чего тебе надо. Мука или крупа?
— Крупа.
— Так на кой мы мололи⁈
— Затем, что крупу нельзя сделать, не намолов муки, — сказал я. — Слушайте, объясню один раз.
Я присел к костру, где у них тлели угли, и подгрёб щепкой две дорожки: одну из пыли, другую — из подсохшего зерна.
— Гляди. Вот мука.
Я поднёс уголёк.
Пыль занялась вяло. Огонь пополз по дорожке медленно, лениво, чадя, и до конца дорожки дошёл не сразу.
— А теперь зерно.
Уголёк к зерну.
Пыхнуло разом. Вся дорожка вспыхнула в один миг, коротким злым выхлопом, и осталась только полоска гари да дым.
Троица молчала.
— Вот, — сказал я. — Мука горит медленно, потому что огню между пылинок хода нет: они слежались, воздуха в них нет. А зерно лежит горкой, и промеж зёрен воздух. Огонь по этим щелям проскакивает и поджигает всё зараз.
— И в трубе так же? — тихо спросил Бес.
— И в трубе так же. Мука будет толкать медленно, а зерно ударит. Той же горстью, а вдвое сильнее.
Гнус присел на корточки и уставился на выгоревшую дорожку.
— Стало быть, — сказал он, — мы всё это время дурью маялись? Мы ж брёвна на муке рвали!
— На муке. И меру нашли на муке.
— И что?
— И то, что мера теперь никуда не годится, — сказал я. — Сыпанём на зерне столько же — и разорвёт нам ствол к лешему. Значит, всё сначала.
Гнус застонал и лёг на спину прямо в песок.
— Кормчий, — сказал он в небо. — Ты меня в могилу сведёшь.
— Не своди счёты раньше времени. Всё сначала — это не с самого начала. Мы теперь знаем, как считать, знаем, на чём считать и знаем меру. Просто пойдём от малого вверх, а не наугад.
— От малого вверх, — повторил Бес. — Голова, а сколько «малого»?
Я вытащил из-за пазухи деревянный черпачок с ручкой, что Дубина вырезал вчера вечером
— Вот. Ложка. Всё, что сыплем, сыплем ею и только ею. Не горстью, не ковшом, не «на глазок». Ложкой.
— А почему?
— Потому что горсть у тебя одна, а у Рыжего другая. И вчерашняя горсть у тебя не та, что сегодняшняя. А ложка всегда одна и та же. Насыпал ложку — записал. Разнесло бревно — записал. И в другой раз повторишь ровно то же самое.
Гнус сел.
— Ложка, — сказал он. — Кормчий, ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты в бабий струмент кладёшь смерть человечью. Мыслимо ли: ложкой погибель мерить.
— Мыслимо. Чем ровнее мера, тем меньше своих ляжет.
— Ох, — сказал Гнус. — А красиво прозвучало. Про струмент — это я хорошо сказал, надо запомнить.
Зернили до вечера. Продавливали кашу через сито, сушили на досках под солнцем, ломали подсохшие комья руками.
Потом просеивали. Крупное — обратно в замес, мелкая пыль — тоже обратно. Оставалось зерно с просяное размером, серое, шершавое на ощупь.
Я взял горсть, растёр в пальцах.
— Хорошее, — сказал я.
— Хорошее? — Гнус подскочил. — Слыхали, братцы? Кормчий похвалил! Запишите день, я его отмечать буду каждый год!
К вечеру рвали брёвна.
Первое взяли на одну ложку. Хлопнуло вяло, чурку выкинуло на десяток шагов. Второе — на полторы: ударило крепче, чурка ушла шагов на двадцать, бревно устояло. Третье — на две.
Ити вашу мать, громыхалки! — послышался голос Щукаря. — В могилу меня сведёте своими пробами! Да тебе пора уж давно, старый! — огрызнулся Бес с ухмылкой. Вас всех переживу вам назло! — огрызнулся Щукарь под смешки деревни.
От взрыва последнее бревно развалило вдоль, а чурку унесло так далеко, что искали её втроём и нашли в кустах.
— Стоп, — сказал я. — Дальше не идём. Это наш верх по дереву. Записываем: полторы ложки — работает, две — рвёт дерево.
— А железо? — спросил Бес.
— А железо крепче. Стало быть, полторы для него мало, а сколько много — узнаем только на нём.
— И как узнаем?
— Осторожно. Начнём с полутора, потом по четверти прибавлять. И стоять при этом никто рядом не будет.
Солнце садилось. Мы сидели вчетвером у костра, на песке, и никуда не спешили. Порох сох на досках, брёвна лежали разнесённые, работа кончилась.
Рыжий притащил котелок с ухой — стащил у баб, не иначе. Ели по очереди, одной ложкой, потому что вторую никто с собой не взял.
— Голова, — сказал Бес. — Спросить хочу.
— Спрашивай.
— Вот сделаем мы твою трубу. Пожжём Глебовы заставы, реку откроем. Дальше что?
Я подумал.
— Дальше торговля. Хлынов встанет, поля вспашем, к зиме будем с хлебом. Купцы к нам сами пойдут, потому что мы у Глеба всё отняли и вся река через нас.
— Это я понял, — сказал Бес. — Я не про то спрашиваю. Я спрашиваю: а тебе-то это на что?
Гнус перестал жевать.
— Как это — на что? — спросил он. — Жить хорошо. Всякому надо.
— Не всякий ради «жить хорошо» с князем воюет, — сказал Бес. — Жить хорошо можно и тихо. Взяли бы серебро, разошлись, купили себе по двору в разных городах — и живи. А он вот это всё затеял. Две сотни ртов, войско, трубы железные. — Он поглядел на меня. — На что тебе, Ярик? Ты ж не за куны это делаешь. Куны у тебя и так есть.
Тут они все на меня уставились.
Я поглядел на реку. Она уходила за поворот и в ней отражалось небо.
— Я вам скажу, — сказал я. — Только не смейтесь.
— Не будем, — сказал Гнус.
— Будешь.
— Ну буду. Но потом буду.
— Мне надоело бегать, — сказал я. — Я прибился к Гнезду и первое, что со мной было, — меня хотели скинуть за борт. С тех пор мы всё время от кого-то бегаем. От князя,
