сказал Кувалда потише. — Ну так окалина. Я её мету каждый день. Куда её девать, никто не знает.
Я поглядел на него.
— Кувалда, ты вторую умную вещь за день говоришь.
— А первая какая была?
— Первая — что молчал.
Мужики заржали. Кувалда тоже заржал, хотя, кажется, не расслышал.
— Годится окалина, — сказал Пахом задумчиво. — И шлак годится. Он тяжёлый, он не гниёт, огня не боится. Только крупный не бери — по крупному оно и расколется. Мелко бить надо.
— Значит, бить будем мелко.
Дубина всё это время сидел, что-то прикидывая, и наконец подал голос:
— Кормчий. С формой одна закавыка.
— Ну?
— Шар. — Он повертел в воздухе кулаком. — Форму-то я выточу, дело нехитрое. Только как я из неё готовое выну? Шар — он же круглый весь. Схватился внутри — и сидит, ни туда ни сюда. Мне что, форму колоть каждый раз?
— А разъёмную сделай, — сказал Первуша.
Все посмотрели на парня. Тот покраснел.
— Ну, — пробормотал он, — как у нас формы под лепные образки. Две половины, и в них шипы, чтоб не съезжали. Сложил, залил, схватилось — половины разнял, и вынимай.
— Ишь ты, — сказал Дубина уважительно. — А ведь верно. Шипы, значит. — Он поскрёб бороду. — Только оно к дереву прилипнет, у меня вон смола к чему хочешь липнет.
— Салом мажь, — сказал Пахом. — Или воском. Мы формы под изразцы всегда мажем.
— А заливать через что? — Дубина нахмурился. — Раскрою половины, налью в одну, накрою другой — так у меня сверху пустота останется. Пузырь.
— Отверстие сверли, — сказал я. — В одной половине, сверху. Сложил форму целиком, обвязал верёвкой — и лей через него доверху. И постукивай по бокам, чтоб воздух вышел, а раствор осел. Потом доливай, сколько уйдёт.
— А на кой-воздух гнать? — спросил Гнус.
— На то, что пузырь внутри — это дупло. Ядро с дуплом либо развалится в полёте, либо расколется прямо у нас в руках. Нам такое не надо.
Дубина покивал, уже прикидывая работу.
— Ну и последнее, — сказал я. — Мерить. Все шары должны быть одного размера, а раствор садится, значит, будут и мелкие. Как мерить будем?
— Кольцо, — сразу сказал Тумак.
Он до сих пор не проронил ни слова. Сидел с краю, слушал и глядел на землю.
— Кольцо деревянное, — повторил он. — По мерке. Прошёл шар свободно — годен. Не прошёл — велик, брак. Болтается — мал, тоже брак. Я такое дело знаю, у нас в артели так брёвна мерили под сруб.
— Вырежешь?
— Вырежу. Мне мерку дай, с чего снимать.
— Мерку возьмёшь у Щукаря, он знает.
— И вот ещё что, — Тумак поднял свою кривую руку. — Мерить должен один. Двое станут мерить — две меры выйдет, и обе врут. Пущай моё будет.
— Твоё, — сказал я. — Только уговоримся сразу: брак не жалеть. Что не прошло — разбил и обратно в замес.
— Не пожалею, — сказал Тумак. — Я в артели за это дело битым бывал, зато срубы у нас не косились.
Пахом хлопнул ладонями по коленям и встал.
— Ну, стало быть, — сказал он. — Известь жечь, кирпич жечь, окалину бить, форму точить, кольцо резать. Работы — на всё лето.
— Нету у нас лета, — сказал я.
— Знаю, — вздохнул Пахом. — С тобой, Кормчий, никогда ничего нету. Ни лета, ни времени, ни покою.
Он повернулся к Онисиму:
— Печь под известь класть умеешь?
— Умею.
— А камень белый где брать? Тут его нету.
Онисим сдвинул шапку на затылок.
— Как это нету? Есть.
Мы обернулись к нему все разом.
— Где? — спросил я.
— Дык вон, — дед махнул рукой вниз по течению. — Ниже, где яр обваливается. Там пласт наружу вышел, вода подмыла. Белый, мягкий. Я вчера ходил, глядел.
Он полез за пазуху и вытащил кусок камня с кулак.
— Отломил вот, поглядеть.
Пахом выхватил у него камень раньше меня. Достал нож, царапнул — по белому пошла борозда, на лезвии осталась пыль. Он понюхал скол, постучал камнем о камень и поднял глаза.
— Он, — сказал Пахом. — Известковый. Чистый.
— А чего ж ты молчал, дед⁈ — рявкнул Дубина.
— Дык вы про камень не спрашивали, — обиделся Онисим. — Вы про известь спрашивали. Я и говорю: известь будет. А как ей быть без камня?
Я взял камень и повертел в руках.
— Онисим, — сказал я. — Сколько там его?
— Пласт в полтора аршина, и вдоль берега тянется, докуда я шёл. А шёл я долго.
Я стоял с этим куском в руке и думал, что старику, которого никто не звал и который сам прибился к нам на пристани со словами «возьми, начальник, я печи класть буду», — этому старику я теперь должен по гроб жизни.
— Онисим, — сказал я. — Ты сегодня сделал для нашего дела больше, чем я за неделю.
Дед смутился и напялил шапку.
— Дык я ж глину искал, — пробормотал он. — Оно само попалось.
— Кто глядит — тому и попадается.
— Так, — сказал Пахом, отбирая у меня камень. — Хватит стариков хвалить, зазнается. Дед, пошли яму под печь глядеть. Первуша, тащи заступы. Дубина, точи свою форму, к вечеру нужна. Кувалда, ступай к Микуле, проси окалину, скажи — Кормчий велел. Тумак — за меркой.
Он оглядел всех, спохватился и повернулся ко мне:
— Кормчий, а ты чего сидишь?
— А я, Пахом, теперь тут лишний.
— Оно и верно, — сказал гончар. — Ты своё дело сделал: пришёл и всех перебаламутил. Дальше мы сами.
Глава 26
Нам палуба — ложе, кольчуга — как брат,
И нет для ватаги дороги назад.
Заставы пылают, ревёт страшный бой,
Но я возвращусь, моя радость, живой.
К пороховщикам я пришёл с утра, и меня встретили с распростёртыми объятиями — потому что работа у них встала и надо было на ком-то сорваться.
— Кормчий! — заорал Гнус от ручья. — Иди сюда, полюбуйся на своё войско! Мы тут который день дерьмо через сито протираем!
— Не дерьмо, а зелье.
— Зелье было, когда оно сухое было. — Гнус подошёл, вытирая руки о порты. Босой, в одной рубахе, весь в серой пыли. — А теперь оно мокрое, липкое и воняет, как утопленник. Бес его в сито мнёт, Рыжий мнёт, я мну — а оно из сита не лезет, оно там сидит и издевается.
Я поглядел. На колоде стояло сито, конским волосом плетённое, и Рыжий давил через него мокрую пороховую кашу деревянной лопаткой. Каша шла нехотя, комками.
— Густо мешаете, — сказал я. — Воды больше лей. Чтоб как тесто на оладьи, а не как на пироги.
— Так поплывёт же.
— Не поплывёт. Продавил — оно ляжет червячками,
