решили: ага! Чем больше сыпем, тем дальше кидает!
— И сыпанули втрое, — сказал я, прикидывая, почему я не слышал эти эксперименты. Вспомнил, что кузнецы начали работу и за звоном было не разобрать.
— Втрое, — согласился Гнус и развёл руками над колодой. — Оно и не выдержало.
Я подошёл к бревну и присел. Поднял щепку, повертел. Разрыв шёл вдоль, по всей длине, и лопнуло не там, где сидело зелье, а выше, где стенка была тоньше. Дерево показало свой предел.
И тут злость во мне угасла, потому что эти трое, без всякой моей науки прошли ту дорогу, по которой я собирался вести их сам. От «горит» к «рвёт». От «рвёт» к «толкает». И дальше — к тому, что толкает тем сильнее, чем больше сыплешь, но и рвёт тоже.
А главное — они сделали то, до чего я, умник с двумя жизнями за плечами, не додумался.
Испытывать надо не на железе. Железо у нас одно, куётся неделями, и портить его пробами — дурость. А брёвен в этом лесу столько, что рви хоть каждый день по одному.
Я поднялся.
— Гнус.
— Ну?
— Ты дурак.
Гнус скис.
— Ты дурак, — повторил я, — потому что мог остаться без рук и без глаз. И я бы остался без вас троих. Ещё раз затеете такое без меня — сниму с зелья и поставлю коз пасти. При всех говорю, чтоб слышали. Ясно?
— Ясно, — буркнул Гнус.
— А теперь второе.
Я оглядел поляну. Народ стоял вокруг и слушал, и троица моя стояла посреди — уже с тем видом, с каким провинившиеся ждут, когда кончится порка.
— Вы трое сделали умную вещь, — сказал я. — Такую умную, что мне бы самому до неё додуматься, да не додумался.
На поляне стало тихо. Гнус приоткрыл рот.
— Это как? — осторожно спросил он.
— А так. Мне надо знать, сколько зелья в дело класть. Много положишь — разорвёт железо, мало — плюнет и всё. Узнать это можно только пробой, а пробовать на самой трубе нельзя. Она у нас одна, её долго делают, и если я её разнесу, мы останемся ни с чем. — Я показал на колоду. — А вы мне нашли, на чём считать. Дерево слабее железа: где бревно лопнуло, там железо ещё стерпит. Значит, будем рвать брёвна и по ним считать.
Гнус поглядел на Рыжего. Потом на Беса. Потом расправил плечи и поправил шапку.
— Слыхали? Умную вещь сделали!
— Слыхали, — сказал Рыжий. — И что ты дурак — тоже слыхали.
— Так это отдельно.
Народ засмеялся, и тут сквозь толпу протолкался Бурилом.
Атаман шёл не спеша — бежать он себе не позволял никогда. Дошёл, встал над колодой, оглядел щепу. Прошёл к воде, нагнулся и выдернул из песка тот самый чурбак. Повертел в руках. Обернулся, прикинул глазом от бревна до воды.
— Кормчий, — сказал он. — Тридцать шагов.
— Тридцать.
— И эта чурка, — Бурилом взвесил её на ладони, — из гнилого бревна вылетела. От горсти зелья.
— Почти.
Бурилом посмотрел на чурбак и спросил то, что должен был спросить:
— А из твоего железа? Камнем?
— Дальше, Атаман. Много дальше.
Атаман помолчал.
— Эх, посмотреть бы как оно будет, — сказал он, улыбаясь.
— Покажу как доделаем.
— Вот тогда и поговорим. — Он бросил чурбак Гнусу, тот поймал. — А вы, соколы, ещё раз тут без Кормчего рванёте — я вас сам в бревно забью и подожгу. Оба конца.
— Нас трое, — уточнил Гнус и, на всякий случай отошёл ещё чуть дальше.
— Тем теснее будет.
Бурилом развернулся и пошёл к котлам, а толпа за ним потянулась. Волк уходил последним, оглянулся на бревно и покачал головой:
— Кормчий, ты хоть понимаешь, что твоё зелье теперь весь Хлынов знает?
— Зелье и раньше знали. Не знают, во что мы его зарядим.
— Так и я не знаю, — сказал Волк. — И, скажу тебе честно, начинаю бояться.
Он ушёл, а я остался с троицей на разгромленной поляне.
— Ну, — сказал Гнус, отряхиваясь. — Так что, Кормчий? Рвём брёвна дальше?
— Рвём. Только теперь по уму, а не как вам в голову стукнет.
— А по уму — это как?
— С мерой, — сказал я. — С записью. И с моим глазом.
* * *
Собрал я их у Пахомовой печи, потому что тут была и глина, и огонь, и место, где сидеть.
Пришли все, кого звал. Пахом сел на свой чурбак у круга — по-хозяйски, он тут был дома. Дед Онисим с внуком Первушей примостились на бревне, дед шапку с головы снял и держал на коленях. Дубина притащил свой инструмент и точил его, слушая вполуха. Пороховщики устроились у стены навеса: Гнус развалился, Рыжий сел ровно, Бес — на корточках, спиной к стене. Тумак с Кувалдой пристроились с краю.
— Дело такое, — начал я. — Мне нужны камни. Круглые, как яблоко, и все до единого одного размера. Тяжёлые, а главное — чтоб от удара не рассыпались. И надо их не десяток. Надо много больше.
Тишина.
— На кой? — спросил Пахом.
— Кидать.
— Куда?
— В людей. Далеко и сильно.
Пахом отёр руки о передник и посмотрел на меня тем взглядом, каким глядят на человека, от которого уже однажды получили по голове.
— Я знал, — сказал он. — Я как тебя увидал, так и знал, что добром не кончится. Кормчий, ты пойми. Я горшечник. Ты ко мне с камнями пришёл. Это к каменотёсу.
— Нет у нас каменотёса. И камня годного нет. А был бы — тесать шары вручную мы будем до второго пришествия. Мне их сотни надо, Пахом, я не шучу. И быстро.
— А галькой чего не кидать? — подал голос Рыжий. — Галька круглая, готовая. Её на отмели бери да кидай.
— Мелкая она, — сказал Бес, не поворачиваясь. — Кормчий сказал — с яблоко. Ты много такой видал?
— Видал.
— За день сколько наберёшь?
Рыжий подумал.
— Штук пять.
— А надо сотни.
Рыжий замолчал.
— Да и не годится галька, — сказал я. — Она вся разная. Одна круглее, другая с боку сплюснута, третья с трещиной. А мне надо, чтоб все были одинаковые, иначе не полетит куда надо.
— Это почему? — спросил Гнус.
— Потому что кидать будем из одного и того же. Что не влезло — не влезло, что болтается — то и полетит криво.
— А из чего кидать-то будешь? — насторожился Пахом.
— А вот про то не спрашивай.
Гончар махнул рукой: мол, знаю я тебя.
— Ну, коли тесать нельзя и галька не годится, — сказал Онисим, — то остаётся одно. Лепить.
Все обернулись к деду.
— Лепить, — повторил Пахом. — Из чего?
— Дык из глины, из
