как слепой в лесу. — Я поглядел на них. — А ещё запомните вот что. Сегодня вы варите мыло на баню. А потом будете для торга варить. Свои деньги зарабатывать. Мыло, которое травами пахнет — втрое дороже обычного. Вы должны рассчитать так, чтобы как можно больше мыла сварить без ущерба качеству. Больше мыла — больше денег, понятно?
Тут они притихли. Карасик поглядел на застывающие бруски, на щепки с зарубками, и я видел, как в голове у него что-то встало на место.
— Пойдём к попу, — сказал он твёрдо. — Все пойдём. Гринька, не ной.
— Да я и не ною…
— Ноешь. — Карасик утёр лоб рукой, оставив на нём чёрную полосу, и вздохнул совсем по-взрослому. — Мыло-то теперь наше дело. Стало быть, и грамота наша.
* * *
В распадок я пришёл после полудня.
Горн ревел. У мехов сидел Хвощ на своей подстилке и качал рычаг руками как заведённый. Меха ему подняли повыше и приладили под руки, а он и рад был, что наконец при деле.
— Не частишь, дядя? — спросил Некрас, поглядывая на угли.
— Не учи, — отозвался Хвощ. — Я лучок много лет тянул, у меня рука ровная. Скажешь — прибавлю.
Болванка сидела в углях и наливалась вишнёвым. Микула ходил вокруг, поглядывая, а Архип возился с прошивнем — тот сел от работы, и его надо было поправить. Ждан хромал от поленницы с корзиной угля, ставил рядом с горном и ковылял за следующей. Третьяк добавлял воду в бадью.
Прон стоял у наковальни с клещами наготове. Одна рука — а держал он ими крепче иных двоеруких.
— Кормчий пришёл! — крикнул Гринька, прибежавший от мыловарни.
— Пришёл, пришёл, — Микула не обернулся. — Погоди, не мешай. Сейчас пойдёт.
Он поглядел в горн, поворошил угли, кивнул.
— Пошла!
Дальше всё случилось быстро. Прон подхватил болванку клещами, вывалил на наковальню. Архип уже стоял с прошивнем, приладил остриё точно в намеченную ямку. Микула ударил.
Бил он раз за разом, а Архип держал и поворачивал прошивень. Железо чмокало и оседало под ударами. Прошивень входил вглубь, и из ямы шёл сизый дым — горело масло, которым его смазали, чтоб не залипал.
Ударов через двадцать Микула остановился.
— Стынет, — сказал он, отирая лоб. — В горн её.
Прон уволок болванку обратно в угли. Хвощ навалился на меха. Работа встала — теперь ждать, пока прогреется, а греется такая туша долго.
Микула отошёл к бревну, сел, взял жбан с квасом. Архип опустился рядом и я по их рожам понял, что квас тут ни при чём — сидят они с этими лицамм не первый раз за день.
— Ну, — сказал я. — Выкладывайте.
Микула отхлебнул, отёр бороду.
— Камору мы тебе выбьем, Кормчий. Дня три ещё, может четыре, но выбьем, тут уже видно, что пойдёт. Ступеньку выточим. Полосы — дело понятное, скосы Щукарь размерил.
— А что непонятное?
— Отверстие твоё, — сказал Архип.
— Затравка?
— Она. — Кузнец кивнул на горн. — Мы вот бьём и промеж ударов думаем. И додуматься не можем. Ты сзади к ней подойди мысленно. Донце у каморы будет толщиной в палец, и сквозь этот палец надо провести канал, чтоб огонь запустить. Так?
— Так.
— Прошивнем нельзя, — Архип загнул палец. — Раскалим — а внутри пустота, стенка тонкая. Ударю в затылок — камору сомнёт или трещину даст по донцу. Всю работу псу под хвост.
— По холодному пробить?
— Железо не глина, — сказал Микула. — По холодному его не пробьёшь. Тут сверлить надо.
— Ну так сверлите.
Кузнецы переглянулись, и Микула засмеялся.
— Кормчий, ты железо когда-нибудь сверлил?
— Не доводилось.
— Оно и видно. — Он поставил жбан. — Мы что сверлим? Дерево буравом. Кость. Рог. А железо я за всю жизнь сверлил один раз, да и то не сверлил, а мучил. Надо было дырку в петле. Полдня ковырял, а вышла кривая, будто её червь прогрыз. И то было тонкое железо. А тут в палец.
— И сверла нет, — подал голос Некрас от горна.
— Вот, — сказал Микула. — И сверла нет.
Я поглядел на болванку в углях. Три дня работы, два ведра угля, одна загубленная заготовка — и всё это упиралось теперь в отверстие размером с гусиное перо.
— Ладно, — сказал я и сел напротив. — Давай по порядку. Чем сверлят железо?
— Чем-то, что твёрже железа, — буркнул Архип. — Иначе оно само сотрётся, а железу хоть бы что.
— Из уклада делать, — сказал Микула. — Тут думать нечего. Скую перку, закалю да отпущу, как ты с дугой учил. — Он поглядел на меня. — Ты мне цвет скажи. С дугой мы до василька гнали, чтоб пружинила, а тут пружина не нужна, тут грызть надо.
— Верно мыслишь. Сверлу пружина ни к чему, ему твёрдость нужна. Значит, отпускай раньше — до жёлтого. Как заиграет соломенным цветом, так и снимай.
— До жёлтого, — Микула кивнул, запоминая. — А ежели перетомлю?
— Перетомишь — сядет, станет мягкая, и будешь ты железо не резать, а гладить. Лучше недодержать.
— Понял. Как тогда, значит. — повторил Микула и вдруг нахмурился. — Погоди. А крутить её чем? Пальцами? Мне ж давить надо и вертеть разом, да ещё в железо. Я так до зимы провожусь.
— Дык лучком, — сказал Хвощ от мехов.
Все обернулись. Он пожал плечами.
— Чего глядите? У нас в дружине сёдла чинили, дырки в луке сверлили лучком. Обычное дело.
— Лучковое, — протянул я. — Щукарь, у тебя такое есть?
Старик отложил свой сердечник, над которым горбился в стороне, и поднялся с видом человека, которого опять зовут спасать дурней.
— У меня всё есть, — сказал он. — Я корабел, а не лапотник. Мне в набое под нагели по сотне дыр бить надо — что я, буравом их ковыряю? Да я бы за одну лодью помер.
Он подошёл, присел и начертил пальцем на земле.
— Гляди, кузнец, коли не видал. Веретено — палка. В нижний конец сверло. Сверху бабка — деревяшка с ямкой, чтоб давить рукой, а веретено в ней вертелось свободно. По веретену обматываешь тетиву от лучка. Водишь лучком — веретено крутится, то вправо, то влево. Сверху давишь. Оно само и грызёт.
— Туда-сюда крутится? — Архип поморщился. — Так назад-то оно стружку не возьмёт.
— Возьмёт, — сказал я. — Перка же вроде на обе грани точится. И вперёд режет, и назад.
— И греться будет, — Микула качал головой. — Железо о железо жар даёт. Сверло отпустится и сядет.
— Значит, лить. Масло лей, льняное. Оно и охладит, и стружку выведет, и ход легче.
— А песку? — предложил Прон от наковальни. — Речного, мелкого. Он тоже точит.
— Песком ямку наметить, чтоб перка не гуляла. Дальше масло, — пробурчал Архип.
