ещё половина зелья вслед за ядром вылетит несгоревшая. А с полутора аршин достанем, куда надо.
— А весу-то в ней сколько будет? — насторожился Дубина.
— Пудов шесть.
— Шесть! — Дубина сел. — Кормчий, да мы её вчетвером на учан затаскивать будем, надорвёмся!
— Не надорвётесь. Мостки положим, слегами закатим. Не первую тяжесть в жизни двигаешь.
— Так-то оно так… — Дубина покрутил головой. — Шесть пудов. Ох, чую я, наплачемся мы с ней.
От ручья снова подал голос Гнус:
— Кормчий! А вот я всё слушаю и одного не пойму! Вы там трубу куёте, колоды долбите, круги вертите. А зелья-то ей сколько за раз надо? А то мы тут с Бесом мелем-мелем, я уж думаю — на всю жизнь намололи.
— Скажу, когда ствол будет.
— А всё-таки?
— Гнус, — сказал я. — Если я тебе сейчас скажу, ты мелить перестанешь и пойдёшь мешки считать.
— Так уж и перестану! — обиделся Гнус. — Ну сколько? Горсть? Две? Ковш?
Я подумал. По-хорошему, точную навеску мы нащупаем только пробами, шагая от малого вверх, пока не поймём, где предел железу. Но сказать было надо, чтоб отвязался.
— Первый раз положим малость. Меньше, чем ты думаешь.
— Это почему?
— Потому что первый выстрел пробный. Проверяем, выдержит ли. И стоять при этом рядом никто не будет.
— А кто ж тогда её подожжёт? — спросил Ждан.
— Никто. Фитиль запалим, а сами уйдём за бугор и ляжем.
Мужики переглянулись.
— Разумно, — одобрил Микула. — Я-то думал, ты, Кормчий, сам с огнём полезешь. Геройствовать.
— Геройствовать буду, когда научусь, а пока я даже не знаю, разорвёт её или нет.
— Как это не знаешь⁈ — Щукарь аж подскочил. — Ты ж говорил — не разорвёт!
— Я говорил — не должна. А знать буду, когда выстрелим.
Щукарь воззвал к небу и пошёл к своим лекалам, бормоча на ходу такое, чего я повторять не стану. Дубина захохотал ему вслед.
Я поднялся и отряхнул колени.
— Всё, разговоры кончились. Микула, Архип — с вас болванка. Начинайте нынче же, работы там на многие дни. Щукарь — лекала и деревянный сердечник, без них кузнецы стоят. Дубина — колода, круг, шкворень, но сперва сходи с Щукарём на учан и погляди его костяк, чтоб зря не тесать. Хвощ, твои — на подхвате. Опосля я вам подробно расскажу про вашу работу. И глядите, как оно делается, — вам с этой штукой потом жить.
— А зелье? — крикнул от ручья Бес.
— А вы мелите. Понадобится много.
Мужики стали расходиться по делам. Микула, проходя мимо, придержал шаг.
— Кормчий, — сказал он тихо. — Слышь. А ты откуда всё-таки про это знаешь? Про воронку эту, про сопло, про разгон… Ты ж не кузнец.
Я поглядел на него.
— Из прошлой жизни, Микула.
— Тьфу на тебя, — сказал кузнец. — Вечно ты так.
И пошёл к горну, качая головой.
* * *
К полудню в распадке кипела работа.
Микула с Архипом отбирали железо на болванку. Из привезённого они выкладывали в стороне самые толстые полосы и спорили над ними, как бабы над рыбой на торгу.
— Эту не бери, — Архип отпихнул одну. — Гляди на кромку, слоится.
— Где слоится-то?
— А вот. На излом гляди.
Микула поглядел, крякнул и признал.
Отобрали восемь полос. Их надо было сложить пакетом, прогреть до белого и сбить кувалдами в единый брусок.
Меха качал Некрас, микулин подмастерье, — жилистый парень, молчаливый, приученный за годы понимать мастера без слов. Одному ему было не выстоять, и я поставил в помощь двоих Гринькиных: самого Гриньку и Смоляка, чёрного вихрастого пацана, что вечно при нём.
— Наваливайся! — командовал Некрас. — На рычаг всем телом, а не руками! Руками к вечеру отвалитесь!
— Мы жилистые! — пыхтел Гринька.
— Жилистые… Дуй давай.
Микула поглядывал на них искоса и буркнул Архипу:
— Толковые. Не ноют.
— С паперти которые — те не ноют, — сказал Архип. — Они своё отныли.
Горн ревел. Пакет сидел в углях и наливался цветом. Микула присыпал стык песком, поглядел, дождался, пока по железу побегут первые искры, и рявкнул:
— Пошла!
Клещами выхватил пакет на наковальню, и они с Архипом начали.
Били в четыре руки, кувалдами, в лад. Микула задавал удар, Архип подхватывал, и по распадку пошёл двойной звон. Искры летели снопом. Пот заливал глаза, и они утирались плечом на замахе, не бросая молота. Некрас стоял наготове с клещами и подавал, куда покажут, без единого слова.
Полосы под ударами садились друг в друга. Пакет темнел на глазах — и его гнали обратно в горн, и всё начиналось снова.
Я стоял с пацанами и помогал с мехами. Дела мне там не было, руки не те. Но уйти сразу не мог: смотрел, как из вороха полос под ударами родится один брусок, и думал, что с этого куска и начнётся вся моя война.
Хвощ подобрался ближе к наковальне и сидел, не сводя глаз. Прон рядом с ним считал удары себе под нос.
— Кормчий, — сказал Хвощ, не поворачивая головы. — Долго так?
— Пока не сварится в один кусок. Потом прошивать будут, это дольше.
— А после прошивки — стрелять?
— После прошивки — ступеньку точить, затравку сверлить, полосы ковать, обручи ковать. Потом собирать. Ты, Хвощ, терпи. Такие вещи с наскока не делаются.
— Да я терплю, — сказал он. — Мне терпеть не привыкать.
К вечеру брусок был сварен. Микула отвалился от наковальни, шатнулся к бадье, сунул туда голову и вынырнул, отфыркиваясь, как конь.
— Всё, — сипло сказал он. — Руки не мои. Завтра прошивать начнём.
Архип сел прямо на землю, привалился спиной к чурбаку и разглядывал свои ладони.
— Кормчий, — позвал он. — Я тебе одно вперёд скажу, чтоб ты после не серчал. Мы такого сроду не ковали. Может выйти, что первая болванка уйдёт в брак. Прошивень уведёт вбок, или трещина пойдёт по шву. Ты имей в виду.
— Имею. Железа хватит.
— С третьего выйдет, — сказал Микула, вытирая бороду. — С первого, может, и нет, а с третьего выйдет.
Он поглядел на остывающий брусок. Тот ещё держал в себе вишнёвый свет, и в сумерках казалось, что железо дышит.
— Слышь, Кормчий, — сказал кузнец тише. — А ведь ежели она выстрелит — я эти штуки до самой смерти ковать буду.
— Выстрелит.
— То-то и оно, — вздохнул Микула. — Оттого и говорю.
* * *
Я тут решил возродить группу ВКонтакте для тех, кто не может зайти в телегу. Там буду выкладывать всякое разное видео, музыку, картинки и иногда рассказы: https://vk.ru/club203588870
Велком!:)
Глава 24
Над тёмной водою сгущается мгла, ватага ушкуйников в ночь отошла.
У узкого, тихого,
