плечами.
— А почему не просто дырой в мешке?
— Дык… — Микула запнулся. — Дык из дыры ветер во все стороны рассеется, а через сопло он в одну точку бьёт, потому и жар держит.
— Вот и тут так же. — Я ткнул прутом в воронку. — Зелье ляжет в неё кучкой. Полыхнёт — а сзади и с боков сплошное железо, деться некуда, вся сила пойдёт вперёд, узким горлом, в одну точку. И бить она будет ядру ровно в задницу, а не куда попало.
Микула смотрел на землю и молчал. Потом присел рядом на корточки. Архип придвинулся с другой стороны.
— А ядро? — тихо спросил Архип. — Ядро-то в трубе болтается. Промеж него и стенки зазор будет, туда огонь и уйдёт, вперёд ядра.
— Не уйдёт. — Я обвёл прутом горло воронки. — Ядро мы льём точно по горлу. Закатили — оно докатилось до конца и село сюда, в горло, как пробка в горлышко. Само себя и заперло. Огню вперёд ходу нет, ходу нет и назад, стало быть, остаётся ему вытолкнуть ядро вон.
Микула поднял на меня глаза и я увидел, как в этих глазах поворачивается кузнецкое соображение.
— Стало быть, — проговорил он, — самое-то страшное давление примет не труба. А болванка эта. Она ж цельная.
— Она и ядро. А полосам достанется малость.
— Ох ты ж… — Микула сел прямо в пыль. — Ох ты ж, Кормчий. Так это ж… это ж выходит…
— Выходит, — сказал я.
Архип за его спиной провёл ладонью по лицу, сверху вниз, будто умылся.
Тут-то до всех остальных и дошло.
— Погоди, — подал голос Ждан от валуна. Хромой сидел, вытянув свою половину ноги, и глядел на чертёж. — Ты, Кормчий, скажи по-простому. Оно как — с человеком-то что будет? Ежели в человека попадёт.
Я подумал, как сказать. И решил не миндальничать — этим людям вранья не надо.
— Ничего не будет, Ждан, — сказал я. — Не будет человека. Ядро в кулак, летит быстрее стрелы. Оно первого разорвёт пополам. Второму, кто за ним стоял, снесёт полтуловища. Третьему ноги. И пойдёт дальше, через весь ряд, пока не выйдет вон из другого борта. Одним ударом — просека. И щит не поможет, и бронь не поможет.
В распадке стало очень тихо. Кто-то из увечных сдавленно выдохнул. Прон разглядывал свою култышку и не поднимал головы. Третьяк со смятой скулой смотрел на меня в упор.
— Просека, — повторил Окунь. Одноглазый потрогал повязку. — В живых людях.
— В живых.
— А они что?
— А они ничего. Стоят и глядят, как их убивают, потому что дотянуться до нас не могут. Мы будем бить с трёхсот шагов, дальше их лучного выстрела.
Щукарь, всё это время молчавший, вдруг перекрестился. Потом, спохватившись, сложил пальцы и тронул оберег под рубахой — на всякий случай, чтобы и тем и другим.
— Боги спаси, — сказал он. — Кормчий, а ты часом не… — Он не договорил.
— Договаривай, дед.
— Да ну тебя. — Щукарь отвернулся. — Скажу — сам испугаюсь.
От ручья послышалось шевеление. Гнус пробрался через кусты, весь в серой пыли, и остановился с ковшом в руке.
— Кормчий, — сказал он не своим голосом. — А эта штука… она тем зельем стрелять будет, которое мы вон там мешаем?
— Тем самым.
Гнус поглядел на свой ковш. Потом на нас. Потом снова на ковш.
— Мужики, — сказал он в кусты. — Бес! Рыжий! Мы, оказывается, не зелье мелем. Мы конец света мелем.
— Мели молча, — донеслось от ручья.
— Да я ж по-хорошему! Я ж думал — горшки кидать. А тут вон оно чего… — Гнус поскрёб затылок. — Кормчий, а можно я потом это… подальше постою, когда стрелять будете? Я, конечно, храбрый, но я храбрый на расстоянии.
— Все подальше постоят, — сказал я. — Кроме тех, кто у неё стоять будет.
И поглядел на увечных.
Хвощ понял. Он всё уже понял, кажется, раньше остальных — сидел на своей подстилке, глядел на чертёж, и лицо у него было спокойное.
— Наше, значит, — сказал он.
— Ваше. Я вам обещал оружие, страшнее которого нет. Вот оно. Теперь глядите на него и решайте ещё раз, пока не поздно.
— А чего решать. — Хвощ пожал плечами. — Ты, Кормчий, одного не учёл. Ты нам страшное показываешь, а мы страшного не боимся. Мы своё отбоялись. — Он кивнул на свои култышки. — Мне вон ноги пилили, я тогда до самого нутра проорался, весь страх выкричал. С тех пор пусто.
— Так и есть, — подтвердил Окунь. — Одно скажи: она правда с трёх сотен шагов бьёт? Чтоб до нас не дотянулись?
— Правда.
— Тогда чего ж, — Окунь усмехнулся половиной рожи. — Всю жизнь до меня дотягивались. Хоть под старость постою, где не достанут.
Прон поднял голову от своей култышки:
— А заряжать её как? Одной рукой-то смогу?
— Сможете, — сказал я. — Для одной такой штуки нужна обслуга человек пять. Каждому будет своё дело, и каждое дело — под ту руку, что осталась. Про то после потолкуем.
Микула поднялся из пыли, отряхнул колени. Взял с земли обрубок полосы, повертел.
— Ладно, — сказал он. — Бес так бес, всё одно на том свете свидимся. Ты мне вот что скажи, Кормчий. Болванку эту, с воронкой, я тебе выкую. А трубу-то? Полосы у нас плоские. Я их вокруг болванки уложу — а они краями сойдутся, серединами разойдутся, и будет у меня не труба, а решето со щелями в палец.
— Вот, — сказал Архип. — Я про то и говорил с самого начала.
И тут закряхтел Щукарь.
Он поднялся, доковылял до чертежа, отодвинул Микулу локтем и уставился на землю.
— Дурни вы, — сказал он с наслаждением. — Оба дурни, и кузнецы вы, а не мастера. Вы бочку когда-нибудь видали?
— Ты, дед, полегче…
— Я те дам «полегче»! — Щукарь ткнул в чертёж. — Ты в бочке клёпку видал? Она плоская, что ли? Она с боков стёсана, вот так, наискось, чтоб одна к другой встала без щели! Клёпку тесать — тут наука, а ты полосы свои плашмя класть удумал!
Микула открыл рот. Закрыл. Поглядел на Архипа. Архип поглядел на Микулу.
— Скос, — сказал Микула.
— Скос! — торжествующе рявкнул Щукарь. — Оттянешь ты каждой полосе края на горячую, чтоб она стала не плоская, а клином. Узким внутрь, широким наружу. Тогда они у тебя в круг лягут, как влитые, шов к шву.
— А угол? — быстро спросил Архип. — Угол-то какой брать? Полос десяток по кругу — на каждую сколько скоса?
— А это моя забота, — сказал Щукарь и приосанился. — Я тебе лекало вырежу. Приложил — оттянул, приложил — оттянул. И болванку деревянную выточу, на которой собирать станете. По
