чего ж ещё. Скатал шар, обжёг — вот тебе и камень.
— Дурак ты старый, — беззлобно сказал Пахом. — Глиняный шар в цельную толщину ты обожжёшь? Он у тебя лопнет, как тогда… — Он покосился на меня и не договорил. — Он у тебя лопнет. Внутри вода, ей выхода нет, она в пар и рвёт. Мы с Кормчим на горшках это уже проходили, там стенка в два пальца была, и то намучились. А тут вся середина глухая. А ежели по-нашему сделать? — спросил он у меня. — С боем да с соломой?
— С соломой он у тебя выйдет ноздрястый, как хлеб. Кинешь — он и рассыплется. — Я покачал головой. — Да и не то это, ты пойми. Обожжённая глина крепкая, да хрупкая. Черепок в руке крепок, а урони — он в куски. А мне нужно, чтоб бил и не разваливался раньше времени.
— Ну вот. Стало быть, глина отпадает.
Стало тихо. Дубина отложил тесло.
— Слышь, Кормчий, — сказал он. — А чего вы всё вокруг да около? Тебе камень нужен, круглый и одинаковый. Так тут одна дорога — лить.
— Как это лить? — не понял Первуша.
— А как воск льют. Или свинец. — Дубина показал руками. — Делаешь форму, а в неё жидкое заливаешь. Оно застыло — вынул. И сколько раз хочешь, столько и лей. Все выйдут одинаковые, потому что форма одна. Мне это дело понятное, я формы точить могу хоть сейчас.
— Дельно, — сказал я. — Только лить что?
— Ну… — Дубина развёл руками. — Что-нибудь, что жидким бывает, а потом каменеет.
— Свинец, — предложил Гнус.
— У нас его на грузила еле хватает, — сказал я. — Ты хоть знаешь, сколько свинца в сотню шаров уйдёт? Мы всё Устье скупим и без штанов останемся.
— А чего тогда есть?
И вот тут дед Онисим поднял голову.
— Известь есть, — сказал он.
— Чего?
— Известь, говорю. — Дед пожевал губами. — Мы ей печи мажем, стены белим. Она с песком да с водой смешается — и колом встаёт. Я по молодости в городище работал, там из такого раствора стены вязали. Схватится — потом хоть кувалдой бей.
Я подобрался. Вот оно.
— Схватится, — согласился Пахом. — Только раствор — он для клади, чтоб камень с камнем держал. А сам по себе он слабый. Ты из него шар слепи — он у тебя от щелчка треснет.
— От щелчка? — Онисим нахмурился. — Ну, может, и треснет. Хотя тут глядя как замешать.
— Как ни мешай.
Старики уставились друг на друга.
— А я тебе говорю — глядя как! — Онисим встал. — Мой мастер сказывал, был раствор, которым южане не то что клали, а лили. Целыми стенами лили. И стоят те стены поныне, а стоят они, почитай, тыщу лет.
— Брехня стариковская, — отрезал Пахом.
— Может, и брехня. — Онисим сел обратно. — А только он и рецепт называл. Он говорил: они в известь толкли жжёный кирпич.
Пахом открыл рот.
Потом закрыл и медленно повернулся к своей печи, где на досках сохли миски.
— Жжёный кирпич, — сказал он. — В известь.
— В известь.
— На кой?
— Того не ведаю, — честно сказал Онисим. — Мастер и сам не ведал. Говорил: так делали, и оно каменело намертво.
Пахом поднялся и захромал вокруг навеса, глядя под ноги. Все молчали.
— Не пойму, — сказал он наконец, останавливаясь. — Дед, ты мне вот что растолкуй. На кой в известь черепок сыпать? Известь с песком вяжет — это я знаю, это всякий знает. А черепок тут при чём? Он же мёртвый. Он в огне побывал, из него всё вышло. Хоть мешай его туда, хоть не мешай.
— Того не ведаю, — сказал Онисим. — Мастер и сам не ведал. Я его спрашивал, а он мне: делали так, и всё тут.
— Вот и я говорю: брехня.
— Может, и брехня. — Дед пожал плечами. — А стены стоят.
— Где они стоят? На Юге? — Пахом фыркнул. — Ты их видал?
— Не видал.
— И я не видал.
Они замолчали, глядя друг на друга.
— Ну а чего гадать-то? — подал голос Первуша. — Замесить и поглядеть. Один замес с черепком, другой без. Оба высохнут — стукнуть, да и всё.
Пахом обернулся к нему так резко, что чуть не потерял шапку.
— А ведь дело говорит малец, — сказал он. — Кормчий, слышал? Мы тут сидим, языками мелем, кто чего от мастера слыхал, — а спросить-то надо не мастера. Спросить надо камень. Сделаем два замеса, дадим схватиться и стукнем по ним обухом. Который выстоит — тому и верить.
— Три замеса, — сказал я. — С черепком, без черепка и с черепком вдвое против первого. Тогда сразу и увидим, куда идти.
— Ишь ты. — Пахом прищурился. — А ты, гляжу, эту науку знаешь.
— Знаю одну науку: не гадай, а пробуй. Всё, что можно проверить, надо проверять, а не спорить.
— Так-то оно так, — вздохнул гончар. — Только пробы эти время едят.
— Едят. Зато потом не переделывать.
— Погоди радоваться. — Пахом обернулся ко мне. — Кормчий. Ты ведь знал, куда идти. Ты не зря нас всех тут собрал.
— Я знаю, что камень можно сделать, если найти чем связать. А чем — не знал. Вот и собрал вас здесь подумать и решить.
Пахом хмыкнул.
— Хитрый ты.
— Дельный, — поправил Онисим. — Он не хитрый, он дельный. Хитрый бы сам придумал и себе славу забрал.
— И напортачил бы, — буркнул Пахом. — Ладно. Стало быть, так: известь, песок, толчёный жжёный кирпич, вода. Мешаем, льём в дубинину форму, ждём. Только я тебе, Кормчий, наперёд говорю, что с первого разу не выйдет. Тут нащупать надо, а её всякий раз наново нащупывают, потому что глина везде разная и известь разная.
— Знаю. Потому и будем пробовать.
— Погодите-ка, — сказал Бес.
Он поднялся от стены и подошёл. Взял с земли комок сырой глины, взвесил на ладони.
— Оно ж лёгкое выйдет, — сказал он. — Известь с песком — это чего? Это как камень-плитняк, не тяжелее. А ты, Кормчий, говорил, что тяжёлое надо. Чем тяжелее, тем крепче бьёт, так?
— Так.
— Ну вот. А оно у нас выйдет как пемза.
Он был прав, и я это упустил.
— Значит, надо утяжелить, — сказал я.
— Чем? — спросил Пахом.
Тут поднялся Кувалда. Он всё это время сидел молча, вертя в руках своё било, и слушал вполуха, потому что глухое ухо было повёрнуто к нам.
— ОКАЛИНА, — сказал он громко.
Все обернулись.
— Чего? — переспросил Пахом.
— ОКАЛИНА, ГОВОРЮ! — Кувалда махнул рукой в сторону распадка. — У МИКУЛЫ ПОД НАКОВАЛЬНЕЙ ЕЁ ГОРЫ! ЧЁРНАЯ, ТЯЖЁЛАЯ! И ШЛАК ЕСТЬ! ЕГО ВСЁ РАВНО В ОТВАЛ КИДАЮТ!
— Не ори, — поморщился Гнус. — Мы близко.
— ЧЕГО?
— Не ори, говорю!
— А, —
