переспросил Гнус. — Который в бане живёт?
— Который ствол моет. — Я показал. — Отстрелялись — суём его внутрь мокрым и прогоняем до дна. Он собирает нагар и гасит всё, что там тлеет.
— А чего там тлеть-то будет?
— Пыжа кусок. Обрывок тряпки. Крошка зелья, что не сгорела.
— И что с того?
Я поглядел на них троих.
— А то, что если оно тлеет, а ты сверху сыплешь новое зелье, — оно вспыхнет прямо тебе в руки. И заряжающий останется без рук и без лица. Или без головы, если повезёт.
Гнус перестал улыбаться.
— Оттого банник — не блажь, — сказал я. — Оттого он первый в порядке, всегда, без исключений. Отстрелял — вымыл. Даже если некогда. Особенно если некогда.
— Понял, — тихо сказал Бес.
— Дальше. — Я поднял второй шест. — Прибойник. Им гоним пыж и ядро до самого дна. Не колотим со всей дури, а давим и подбиваем, ровно. Кто будет лупить, как сваю, — того я сам от расчёта отставлю.
— А третий?
— А третий — на всякий случай. Если ядро застрянет — выбивать.
— А оно застревает? — насторожился Рыжий.
— Бывает. Ядро не по калибру, или ствол нагрелся, или пыж встал криво. Тогда его надо вытолкнуть, и вот тут начинается самая поганая работа на свете: стоять у заряженного ствола и стучать.
Помолчали.
— Кормчий, — сказал Гнус. — Ты хоть иногда говори что-нибудь весёлое. А то у тебя всякая вещь кончается тем, что кто-то без головы остался.
— Такое дело, Гнус. Оно и есть без головы, если по уму не делать.
Я подобрал прут и начертил на песке порядок — по цифрам, слева направо, как чертят план.
— Слушайте и запоминайте, потому что это вы будете вбивать в расчёты наших пушек. Порядок такой. Первое: банник, ствол вымыт. Второе: мера зелья ложкой, ровно столько, сколько сказано, и ни на волос больше. Третье: пыж, забить прибойником до дна, плотно. Четвёртое: ядро, закатить и подбить, пока не сядет в горло. Пятое: шилом прочистить затравку, чтоб канал был чистый и до зелья доставал. Шестое: затравочное зелье туда, самое мелкое, что есть. И только потом фитиль.
— Долго, — сказал Бес.
— Долго. Со временем будет быстрее, но порядок не поменяется никогда. Ни одно действие через другое. Ни одно пропустить нельзя.
— А ежели в бою некогда? — спросил Бес. — Ежели на нас идут?
— Тем более. — Я поглядел на него. — Запомни это, брат, и другим передай. В бою нельзя торопиться у ствола. Ошибся у ствола — умер сам, и весь расчёт с тобой, а пушка встала. Лучше выстрелить трижды и точно, чем пять раз наспех и без головы.
Бес медленно кивнул.
— А шило почему медное? — спросил вдруг Рыжий.
Я обернулся. Рыжий держал в руках медное шило, которое я принёс с утра, и разглядывал его.
— Ты железным попробуй в затравку сунуть, — сказал я. — Железо о железо чиркнет — искра. А внизу под ней зелье.
Рыжий положил шило на бревно.
— Понял, — сказал он.
— Вот и славно. Медь искры не даёт. Оттого всё, что лезет внутрь ствола, — медное или деревянное. Никакого железа.
Гнус поглядел на разложенную у костра оснастку: банник, прибойник, выколотку, ложку, шило, кучу войлочных кругляшей. Помолчал.
— Кормчий, — сказал он наконец. — А ведь мы с этой штукой как с дитём малым носимся. Мыть её, кормить с ложечки, укладывать по порядку.
— Так и есть.
— И чуть что не так — она нас убьёт.
— И это так.
— Дитё, — сказал Гнус. — Чисто дитё. Только вырастет — всех перебьёт.
— Затем и растим.
Он покрутил головой и взялся резать следующий пыж.
* * *
Собирать пошли всем Хлыновом.
Тайну мы берегли как могли, да только тайна эта была ростом в полтора аршина и весом в шесть пудов, а такое в кармане не унесёшь. К распадку в тот день сошлись все, кому по делу и кому без дела: мастера, увечные, пороховщики, детвора. Бурилом пришёл и встал у края, скрестив руки. Волк устроился на камне. Даже Дарья с Улитой явились под предлогом, что несут обед, а обед этот потом два часа стоял нетронутый.
Посреди распадка на козлах лежал сердечник — гладкое дубовое бревно, выточенное Щукарём по мерке, с намотанной на него ветошью. Рядом, на подкладках, — казённик с выточенной по кругу ступенькой спереди и с чёрным зевом каморы.
А вокруг, на расстеленной дерюге, лежали полосы. Каждая — в полтора аршина, с оттянутыми на скос краями. Каждая полоса ковалась по лекалу Щукаря, пока не легла как надо.
— Ну, — сказал Микула, оглядев всё это. — С богом.
— С которым? — уточнил Гнус из-за спин.
— С любым, лишь бы помог.
Полосы клали по одной.
Первую Микула с Архипом уложили на сердечник и подвели задним концом к ступеньке казённика. Легла. Щукарь тут же сунулся, поглядел вдоль, прищурив глаз, и заворчал:
— Криво.
— Где криво?
— Тут. На палец в сторону ушла. Двигай.
Двигали. Клали вторую — Щукарь опять глядел вдоль, опять ворчал. Третью. Четвёртую.
К пятой стало ясно, что старик не зря ел свой хлеб. Полосы ложились скос к скосу, шов в шов, и между ними не проходило лезвие ножа.
— Дед, — сказал Архип с уважением. — Как ты их так посчитал?
— А чего считать, — Щукарь пожал плечами. — Клёпку я всю жизнь тешу. Тут разница одна: у бочки клёпка широкая, а у тебя железка узкая. Наука та же.
Когда легла последняя, десятая, ствол стал стволом.
Он лежал на козлах, тёмный, тяжёлый, и по всей длине его шли ровные линии стыков. Сердечник внутри, казённик сзади. Всё это держалось на честном слове и на верёвках, которыми Дубина примотал полосы поверху.
— Красиво, — сказал Бурилом от края. — Только рассыплется.
— Рассыплется, — согласился Микула. — Оттого сейчас и будем вязать.
Обручи лежали в стороне, восемь штук. Микула клал их в горн по одному.
— Слушай сюда, — сказал он всем разом, и голос у него стал такой, каким командуют в бою. — Сейчас работа пойдёт быстрая и злая. Обруч выхватываем белым. Пока несём — он остывает. Пока садим — остывает. Просядет — сядет мимо, и всё насмарку. Стало быть: никто под руку не лезет, никто не орёт, все стоят где стоят. Вода — вот тут. Клещи — вот тут. Кто мне под ногу попадёт, того я сам в горн суну.
Толпа отступила на шаг.
Первый обруч раскалили добела.
Микула выхватил его клещами и быстро понёс. От обруча шёл жар, который я чуял за пять шагов. Архип шёл рядом со вторыми клещами. Они подвели обруч к казённой части,
