очень долго не решался открыть глаза. Сквозь веки было видно свет, но он не хотел раньше времени узнавать, как выглядит порог Той стороны. Лишь тяжесть собственного дыхания постепенно уверила его в том, что он всё ещё жив.
Был день. Хмурый, короткий, осенний, дождливый. Но даже его хватило, чтобы обернуть мир в красочную обёртку, едва он решился его увидеть.
Привычная обстановка лазарета. Ему далеко не единожды доводилось здесь валяться и вошло в привычку верить, что раз оказался тут, то вскоре всё наладится.
Жив.
Дышит.
А он-то считал, что лучшая участь, которая ему уготована, — это умереть до того, как его тело найдёт стая лорри.
Воспоминание о пребывании под завалом заставили его мысли заскакать, как пришпоренные. Десятки вопросов роились в голове, и он уже готов был встать и пойти искать ответы, когда мозолистая рука на плече прижала его к кровати.
— Простите, старший, вам ещё нельзя вставать.
Начальник встретился взглядом с лекарем.
— Мастер… — медленно проговорил он, подивившись непривычному звуку собственного голоса.
— Успокойтесь. С вами всё в порядке, но вы ещё очень слабы после укусов. Вы помните, что с вами произошло?
Кивок. Помнил. Достаточно чётко.
— Как она?
Собеседник отвёл глаза.
— Жива. Но обнадёживающими новостями порадовать не могу. Не уверен… — он с досадой махнул рукой. — Вы ещё не до конца поправились, вставать категорически нельзя. Сейчас выпьете лекарство и потом есть и пить.
Два последних слова заставили Лэтте-ри разом ощутить и голод, и жажду.
Врач удовлетворительно кивнул своим наблюдениям и подал кружку с пахучей бурдой, которую заставил употребить без остатка. Больному пока движения давались с трудом, и он не столько двигался, сколько пытался это делать, мрачно поглядывая на повязки на своих руках. Лекарь вскрыл и вычистил ему волдыри с ядом, и теперь эти места жгло и саднило. И так будет, пока не заживёт полностью.
Потом был обед, кормили с ложки жидкой кашей с ранними, пока ещё горькими, живоягодами. С жадностью набрасываясь на еду и воду, он не ел, а буквально уничтожал всё, что ему подносили. После, глядя в пустую тарелку, Лэтте-ри спросил:
— Сколько я… отсутствовал?
— Вы были в пещере тринадцать дней. Сейчас восьмой день с того момента, как вас нашли.
Лицо командира осталось неизменным, но его посетило несколько едва заметных выражений, разной степени задумчивости. Он уставился на кашу, пытаясь осознать эту новость до конца.
— Вашим братьям и другу послали весть на Север. Дороги сейчас опасны, но, полагаю, где-то через две-три недели стоит ждать их к нам. Уверен, они будут рады узнать, что всё обошлось. Ваш наставник взял на себя руководство, так что не беспокойтесь, всё в надёжных руках. Поправляйтесь. Через пару дней я разрешу визиты, там всё узнаете в подробностях.
Лэтте-ри в молчании закончил есть и зарылся поглубже в подушку, уставившись на врача.
— Мастер.
— Да?
— Она должна выжить.
Лекарь тяжело встал и забрал пустую тарелку. Минуту думал и в конце концов сказал:
— Я всё понимаю, старший, но её жизнь в руках Сестёр. Я лекарь, на чудо не способен, могу делать лишь то, что знаю и умею. И делаю.
Слегка поклонившись, он вышел из комнаты.
В жизни дайна-ви мало моментов, когда можно просто полежать и подумать. Командир Утёса представившийся шанс решил использовать до конца. Его думы были о разном. Как существо, много лет руководившее этим месторождением, он прекрасно понимал, что последний выжат досуха. Это был самый крупный остров с порухом на болоте, найденный за последние десятилетия. Он таял в размерах и объёмах, изрываемый вдоль и поперёк. Начавшиеся оползни и обвалы… они каждый год молились о том, чтобы островка хватило ещё ненадолго. Все, кто мог, пытались исправить ситуацию. Его старший брат со своим отрядом в этом году прошагал Болото из конца в конец и обратно, но новых месторождений, способных заменить Утёс, не было. Шансы на то, что что-то изменится к будущему году, были ничтожно малы. Младший брат старался добиться помощи у северных соседей, но те были непреклонны и ни на шаг не отходили от древних договоренностей. Ну что же, и на том спасибо. Хотя всё это без толку, если к будущей зиме не найдётся способа отопить жилища. Они дожили до того момента, когда наличие рабочих рук уже ничего не решает. Не будет места добычи, станут бесполезны и отлов новых рабов, и помощь перевёртышей. Которые тоже, кстати, претендуют на порух. И так этом году его хватило на наём только одного рабочего… Лэтте-ри поставили руководить Утёсом, сопровождая его в путь словами, что надеются на его управленческие качества, но они бесполезны в сложившихся обстоятельствах. А ведь на него смотрят с надеждой, считая, что он сможет найти выход… Стараясь выжить, они пошли на всё: преступили закон, отошли от морали, смирились с клеймом рабовладельцев и всеобщей ненавистью. Чем ещё надо заплатить, чтобы позволить их семьям жить? В чём они провинились? Он не первый, кто задавался таким вопросом: уже несколько поколений дайна-ви не могли найти на него ответа.
Вскоре он узнает в подробностях, как обстоят дела. Но если честно… он примерно представлял как. Он мог в красках вообразить, чего стоило поисковым отрядам его спасение. Будь он на их месте, не задумывался и поступил бы так же, но, находясь по другую сторону вопроса, мучился чувством вины. Каждый шарик поруха, облитый маслом и используемый в светильнике, бесполезен при растопке. Соратники отдали ему тепло, которым могли бы греть свои семьи. Да и в эти самые минуты отдельная комната в лазарете тоже чем-то отапливается. Тепло. Кто-то добровольно поделился им. Такое не забывают, и долг за жизнь ему ещё предстоит отдать.
И не только им. Но этот отдать было проще всего: он знал — как.
Не понимал только одного: почему? Почему до сих пор жив.
Это «почему» имело множество оттенков. Прокручивая в голове час за часом, проведённые под завалом, он снова и снова переживал ужас, беспомощность, благодарность и какой-то глубокий трепет, делающий способ, которым он решил отдать долг, маленьким и незначительным.
