От незнакомых эмоций было тепло. А ещё он не мог объяснить себе: с чего же выбранный способ кажется таким… неправильным.
В день, когда разрешили посещения, первым, кто вошёл, был Дарно-то. Он долго стоял под дверью, считая минуты, но лекарь не отворил, пока полностью не осмотрел больного и не проследил, чтобы тот съел завтрак до крошки. Потом оставил их одних.
Лэтте-ри уже уверенно сидел на кровати. Он не позволил себе расслабляться, и едва смог нормально двигаться, затребовал таз с водой и гребень, привёл себя в порядок. Сейчас он выглядел так, будто готов сию секунду встать с постели, одеться и вернуться к своим обязанностям. Дарно-то удовлетворённо хмыкнул, всё-таки его ученик хорошо держится. Но быстрым взглядом пробежав по синякам под глазами и бледному лицу, понял, что ему ещё не один день предстоит занимать должность старшего в поселении.
— Как же тебя угораздило, сынок? — спросил он, присаживаясь на край постели.
Лэтте-ри только досадливо махнул рукой.
— Дядя Дарн, спасибо, я слышал…
— Не начинай. Это наше решение. Остальные тоже хотели тебя видеть, но я уговорил их подождать до обеда. Не удивляйся нашествию, все хотят собственными глазами убедиться, что ты поправляешься.
Его ученик только вздохнул и кивнул.
— Дядя, расскажите, что случилось, пока меня не было.
— А может, выздоровеешь для начала?
— Нет.
— Упрямец.
И Дарно-то повёл рассказ, отчитываясь за события последних недель. Где копали, как копали. Сколько добыли. Нет, несчастных случаев больше не было. Раненные при оползне в основном поправились, осталось только двое. Родила одна из женщин. Девочка. Младенец пока жив. Поспели живоягоды. Привезли крупу. Нет, снег ещё не выпал, но ждут со дня на день. Отцу отослали весть о его спасении, ответа пока нет. Много дождей, дороги ужасные, потому его семья наверняка задержится в пути. Скоро надо начинать готовиться к отъезду. Некоторые уже собираются. Сошла последняя таллика, растений больше нет… И ещё многие-многие новости, большие и маленькие.
Лэтте-ри слушал, а в конце просто сказал:
— Ясно.
Помолчали. Дарно-то перевёл глаза на окно и спросил, не поворачивая лица.
— А мне ты ничего рассказать не хочешь?
— Что?
— Я был в той пещере. Мои глаза не врут: ты обязан жизнью.
— Да.
— И не расскажешь?
— Не могу… Пока. Ещё слишком… Как вспомню нашествие лорри, живот скручивает.
— Как вы умудрились отбиться?
— Она отбила… цепью, кажется. В ушах до сих пор свист стоит.
Помолчали.
— Дядя Дарн, я хочу её видеть.
Дарно-то отвлёкся от созерцания пейзажа за окном.
— Ты не слышал Мастера? Тебе ещё нельзя вставать! И на что ты там смотреть собрался: она же ещё в беспамятстве!
— Носилки.
Этот взгляд он знал очень хорошо. Он означал, что семейные отношения кончились и последним словом поступил приказ. Тяжело вздохнул и вышел, недовольно качая головой.
Через несколько минут пришли охранники с простенькими носилками. Дарно-то помог Лэтте-ри улечься и укрыл со всех сторон шерстяным одеялом.
Комната, где лежала женщина, находилась на другом конце лазарета. Маленькая, но чисто убранная, нигде ни соринки. Кроватей было две, охранники положили носилки на свободную и вышли. Возле кровати рабыни стояла кружка с водой и последними осенними листьями. На немой вопрос Дарно-то прошептал: «Мальчик». Ставни большей частью были закрыты, свет проникал через небольшое окно, плотно закупоренное. Лекарь опасался усиления грудной болезни и потому позаботился, чтобы ни единый сквозняк не пробрался в комнату. Печка работала в полную силу, наполняя комнату приятным теплом.
Рабыня лежала на спине, без одеяла, её прикрывала только тоненькая простыня. К груди был приложен компресс с настоем, который они всегда применяли при лечении подобных болезней, и шерстяной кусок ткани сверху. Повязки покрывали руки от пальцев до предплечья и ноги почти целиком. Волосы, обычно связанные в ту причудливую причёску-верёвку, сейчас разметались по подушке кучей сухой и безжизненной соломы. Когда глаза его привыкли к полумраку, Лэтте-ри присмотрелся внимательнее. Как же она изменилась! Он помнил её слабым отъевшимся зверьком сразу после поимки. Вспомнил сильной, способной дать фору в играх сая. Видел сияющей, когда получила подарок от Ринни-то. Её ярость во время драки и голос с тысячей оттенков беспокойства, который привязывал его к реальности под завалом. В темноте пещеры он не мог видеть перемен, происходивших с ней, и сейчас бесстрашного дайна-ви, многое повидавшего на своём веку, терзал ужас. Сказать, что она исхудала, — ничего не сказать. Две недели под землёй вряд ли могли сотворить такое, но яд лорри — штука жестокая и коварная. Руки стали тонкими, кожа приобрела какой-то бледно-серо-синий оттенок.
— Я слышал от Мастера, — проговорил Дарно-то, — её мучает кашель, периодический жар. И всё это вместе с долгим голодом и жаждой. Он бьётся с того дня, как вас вытащили. Болезнь то отступает, то берёт верх. Поить и кормить приходится насильно, она приходит в сознание на какие-то мгновения, делает несколько глотков и снова проваливается в сон. Ей даже кашу с живоягодами готовят почти как воду: жевать не в состоянии. Иногда кричит ночами.
Лэтте-ри прикрыл глаза. Ему последнее время тоже часто снились животный писк и зубы под кожей. Он скользнул взглядом по рукам. На запястьях поверх бинтов всё ещё висели браслеты, но цепи не было. Он свесил ноги с кровати и на недовольный возглас учителя отреагировал только непререкаемым жестом. Несколько шагов до соседней койки дались с трудом, и он тяжело опустился на неё.
— Ключи.
Дарно-то снял с пояса запасную связку, которую носил с тех пор, как принял обязанности старшего на Утёсе. Лэтте-ри нашёл нужный ключ и в несколько движений расстегнул браслеты, скинув их на пол. Аккуратно положил руки обратно вдоль тела.
— Дядя, подготовьте приказ. Подпишу.
Старший дайна-ви кивнул. Даровать свободу — в данном случае нет лучшего способа расплатиться с долгом за жизнь. Он понимал стремление ученика сделать всё лично и как можно скорее, ведь она могла и не выжить.
Женщина свободна. Уже. Бумажки — лишь формальность. Они не люди и не эйуна, придающие значение писанине. Если ей не доведётся
