чувствуя некоторую неловкость. Затем огляделся и, увидев группу замаскированных мужчин, освещенных факелами, в центре погруженной во мрак комнаты, понял, что на постороннего такое зрелище должно произвести не слишком приятное впечатление.
Вошли стражники, тоже в масках, волоча под руки пленника. На глазах у него была повязка, но я сразу узнал верзилу из университетского буфета.
Альдо бросил на меня быстрый взгляд, и я кивнул.
– Отпустите его, – сказал мой брат.
Стражники развязали пленнику глаза. Студент заморгал и огляделся, потирая руки. Четырнадцать мужчин в старинных костюмах и масках – вот все, что он увидел в темной, освещенной призрачным светом факелов комнате.
– Значит, ходим без пропуска? – мягко спросил Альдо.
Верзила во все глаза уставился на него. Возможно, подумал я, он впервые в жизни переступил порог герцогского дворца. Если так, то первое впечатление, скорее всего, приведет его в ужас.
– А вам какое дело? – огрызнулся он. – Если это очередной розыгрыш гуманитариев, то, предупреждаю, вы о нем пожалеете.
– Никаких розыгрышей, – сказал Альдо. – Здесь распоряжаюсь я.
Никто не шелохнулся. Студент поправил воротник рубашки и галстук, сбившиеся во время потасовки, которую он затеял, чтобы избежать ареста.
– Что значит – распоряжаетесь? – злобно спросил он. – Уж не думаете ли вы, что, напялив эти дурацкие костюмы, можете меня напугать? Мое имя Марелли, Стефано Марелли, и мой отец – владелец сети ресторанов и отелей на побережье.
– Твой отец нас не интересует, – сказал Альдо. – Расскажи нам о себе.
Вкрадчивый тон Альдо обманул студента, и он попался в расставленные ему сети. Он обвел всех снисходительным взглядом.
– Экономика и коммерция, третий курс, – сказал он, – и плевать мне, если меня исключат. Чтобы получить работу, диплом мне не нужен: буду управлять одним из отцовских ресторанов. Кстати, он еще и член синдиката, который владеет "Панорамой", и всякий, кто меня выгонит под каким-нибудь вшивым предлогом, испортит отношения со многими влиятельными людьми.
– Какое несчастье, – пробормотал Альдо. Затем повернулся к Джорджо:
– Он числится в списке добровольцев?
Когда прозвучал этот вопрос, Джорджо как раз просматривал список. Он покачал головой.
Студент Марелли рассмеялся.
– Если вы имеете в виду кутерьму, которую коммунисты устроили в театре в понедельник вечером, то меня там не было, – сказал он. – У меня было занятие поинтересней. В Римини у меня есть девушка, да и машина у меня что надо. Ну а выводы делайте сами.
Несмотря на сильную неприязнь к нему, от его внешности до попытки искупать меня в фонтане, во мне проснулось что-то вроде сочувствия. Каждым словом он усугублял свою и без того незавидную участь.
– В таком случае ты не будешь участвовать в фестивале? – спросил Альдо.
– В фестивале? – отозвался студент. – В этой клоунаде? Вот уж нет!
На выходные я отправлюсь домой. Отец закатывает для меня шикарную вечеринку.
– Жаль, – сказал Альдо. – Мы могли бы устроить для тебя неплохое развлечение. Впрочем, нам ничто не мешает предложить его тебе авансом.
Федерико!
К нему подошел один из телохранителей. В масках они все были похожи друг на друга, но по гибкой фигуре и светлым волосам я догадался, что это один из субботних дуэлянтов.
– В нашей книге найдется такое, что подошло бы для Стефано?
Федерико взглянул на меня.
– Об этом лучше посоветоваться с Армино, – ответил он. – Ведь он у нас эксперт.
– Федерико – мой переводчик, – объяснил Альдо. – Он отмечает для нас разные фрагменты из немецкой истории. Родился в концентрационном лагере и очень способен к языкам.
Тревога, которую я испытывал с самого появления пойманного студента, возросла еще больше. Я покачал головой.
– Я ничего не запомнил, – сказал я.
Альдо снова повернулся к Федерико. Тот справлялся с бумагами, которые вынул из кармана колета. Мы ждали, пока он молча читал их.
– Паж, – наконец, сказал он. – Для Стефано отлично подойдет эпизод с пажом.
– Ах да, паж, – пробормотал Альдо. – Наказание пажа, который забыл про освещение. Горящие угли на голову тому, кто окунает в фонтан тех, кто ниже его ростом. Достойный венец карьеры хвастуна. Позаботься об этом, хорошо?
Увидев, что к нему приближаются два стражника и Федерико, студент Марелли отшатнулся.
– Нет, послушайте, – сказал он, – если вы собираетесь испробовать на мне один из ваших фокусов, то предупреждаю, что…
Но ему не дали закончить. Стражники схватили его за руки. Федерико, казалось, задумался, поглаживая подбородок.
– Старая жаровня, – сказал он, – которая вместе с другим железом хранится в одной из комнат верхнего этажа. Она подойдет вместо короны. Но, может быть, сначала я прочту ему отрывок из книги? – Он снова вытащил свои бумаги. Это были копии записей, которые в воскресенье я дал Альдо. – "Однажды, – прочел он, – паж забыл зажечь свечи для вечерней трапезы герцога. Стражники герцога схватили несчастного юношу, завернули его в пропитанную горючей смесью ткань, подожгли ему голову, протащили по комнатам герцогского дворца, и он умер в страшных муках". – Он снова засунул бумагу в колет и дал знак стражникам. – За дело, – сказал он.
Студент Марелли, который всего две минуты назад хвастался своим богатством и влиянием, скорчился между стражниками. Его лицо вдруг посерело, и он стал кричать. Крики не смолкали, пока его выволакивали из комнаты, громким эхом отзывались под сводами галереи, летели над лестницей, ведущей на верхний этаж дворца. Никто не проронил ни слова.
– Альдо, – сказал я, – Альдо…
Брат посмотрел на меня. Крики замерли, и наступила тишина.
– Человек Возрождения не знал сострадания. Чем мы лучше его? – спросил Альдо.
Внезапно меня охватил ужас. Во рту у меня пересохло. Я не мог сглотнуть. Альдо снял маску, остальные тоже. Их молодые лица были устрашающе серьезны.
– Человек Возрождения пытал и убивал, не испытывая при этом угрызений совести, – продолжал Альдо, – но обычно у него была на то причина. Кто-то несправедливо поступил с ним, и он был движим чувством мести. Причина, возможно, сомнительная, но об этом можно поспорить. В наше время люди убивали и пытали для собственного развлечения и ради опыта. Крики, которые ты только что слышал, вызваны единственно трусостью, а не болью, крики же истинного страдания и боли день за днем, месяц за месяцем звучали в Аушвитце и других лагерях военнопленных. Например, в лагере, где родился Серджо.
Романо слышал их в горах, когда враг хватал и подвергал пыткам его друзей-партизан. Слышал их Антонио, слышал Роберто. Ты, Бео, тоже мог бы слышать их, если бы тебя бросили. Но тебе повезло, победители тебя пощадили, твоя жизнь не подвергалась опасности.
Я сорвал с себя маску. Я вглядывался в их серьезные, без тени улыбки лица и одновременно прислушивался к звукам
