были погашены. Я никогда не задумывался, насколько темно, должно быть, во дворце без электричества. В субботу я видел освещенные факелами покои, но здесь, внизу, и на лестнице было включено обычное освещение. Сегодня дело обстояло иначе. Мы поднимались по огромной лестнице, и пламя факела превращало наши тени в тени гигантов. Паж поднимался первым, и его перехваченный поясом колет и штаны в обтяжку вовсе не казались мне театральным костюмом. Это я сам вторгся в чужие владения. Окружавшую двор галерею окутывал непроглядный мрак. Факел, вставленный в кронштейн, ярким светом заливал дверь в тронный зал. Паж два раза постучал. Нас впустили.
Тронный зал был пуст, и его освещали два факела в кронштейнах. Мы прошли через него к комнате херувимов, где проходило субботнее собрание. Эта комната также была пуста и также освещена факелами. Двери в спальню герцога и в зал для аудиенций были плотно закрыты. Паж дважды постучал в первую.
Дверь открыл молодой человек, и я сразу узнал в нем одного из гитаристов, которые в понедельник так веселились на сцене театра. Но только по лицу, поскольку теперь на нем была надета короткая, бутылочного цвета куртка с длинными, подбитыми пурпуром рукавами и черные штаны в обтяжку. Над сердцем вышита эмблема в виде головы сокола.
– Это Армино Донати? – спросил он.
Услышав фамилию, с которой мне пришлось расстаться по меньшей мере семнадцать лет назад, я вздрогнул от удивления.
– Да, – осторожно сказал я, – иногда известный под именем Армино Фаббио.
– Здесь мы предпочитаем Донати, – заметил он.
Кивком головы молодой человек предложил мне войти. Я так и сделал, после чего дверь закрылась. Сопровождавший меня паж остался в комнате херувимов. Я осмотрелся. Спальня герцога была вдвое меньше смежной с ней комнаты, и ее тоже освещали вставленные в кронштейны факелы, размещенные по обеим сторонам висевшего на стене огромного портрета так, чтобы изображение приобрело рельефность и доминировало в комнате. Это было "Искушение Христа", на котором Христос поразительно походил на герцога Клаудио.
Включая впустившего меня гитариста, в комнате находилось двенадцать мужчин. Все они были одеты в придворные костюмы начала шестнадцатого века, все имели эмблемы Сокола. Были среди них и досмотрщики, проверявшие пропуска в субботу, оба дуэлянта и те, кого я видел на сцене в понедельник вечером. В своей современной одежде я чувствовал себя и, без сомнения, выглядел полным идиотом; поэтому, чтобы придать себе хоть немного уверенности, я подошел к картине и стал ее разглядывать. Никто не обращал на меня никакого внимания.
Все отдавали себе отчет в моем присутствии, но, видимо, из деликатности предпочитали не слишком это подчеркивать.
В факельном освещении Христос – герцог Клаудио, смотрящий из рамы, излучал еще большую силу, чем при свете дня. Несовершенство рисунка не так бросалось в глаза, глубокие тени скрадывали погрешности позы, плохую проработку рук, неуклюжесть ног. Взгляд глубоко сидящих глаз устремлен в неспокойное будущее, которое, по мысли художника, грозило его миру пусть не скоро, но по прошествии веков. Искуситель, Сатана, был тем же Христом, изображенным в профиль, но не по причине отсутствия прототипа, а из-за нарочитого стремления живописца к правдивости. Возможно, для меня портрет и утратил способность устрашать, но не внушать беспокойство. Не для того ли он пережил пять веков, чтобы вводить в заблуждение варваров и глумиться над Церковью? Поглядывающий на часы турист останется глух к его смыслу, он пройдет мимо, и ни один вопрос не потревожит его равнодушный ум.
Я почувствовал, что кто-то положил руку мне на плечо. Рядом со мной стоял мой брат. Должно быть, он вошел в комнату из небольшой гардеробной.
– Что ты о нем думаешь? – спросил он.
– Когда-то ты это знал, – ответил я. – Я часто выступал в его роли, как и в роли Лазаря. Но не по собственному желанию.
– Ты можешь снова в ней выступить, – сказал Альдо.
Он развернул меня за плечи и показал своим двенадцати соратникам. Как и они, он был в старинном костюме, но других цветов. Как Искуситель на картине, он был весь в черном.
– Вот наш Сокол, – сказал он. – На фестивале он может быть герцогом Клаудио.
Двенадцать мужчин смотрели на меня и улыбались. Один из них схватил со стула, стоявшего рядом у двери в капеллу, костюм шафранного цвета и накинул его на меня. Другой взял парик с золотистыми кудрями и надел мне на голову.
Третий поднес мне зеркало. Время перестало существовать. Я в равной степени утратил связь и с настоящим, и с далеким пятнадцатым веком. Я вернулся в детство, в свою комнату на виа деи Соньи и спокойно стоял, ожидая приказаний брата. Окружавшие меня люди были его давними товарищами по лицею. Как и тогда, отказываясь выполнять его требования, я с трудом выдавил из себя слова, которые, я надеялся, были словами взрослого человека:
– Альдо, не надо. Я пришел сюда только затем, чтобы посмотреть на вас.
Не с тем, чтобы участвовать.
– Это одно и то же, – сказал Альдо. – Мы все в этом замешаны.
Предлагаю на выбор. Либо роль Сокола, один краткий час славы и риска, какой выпадает лишь раз в жизни, либо ночная прогулка по улицам Руффано без пропуска, где тебя задержат, установят твою личность и сдадут местной полиции, которая, как мне недавно сказали, до сих пор поддерживает связь с римской полицией.
В окружавших меня молодых лицах не было ни тени враждебности. Они были дружелюбны, но и решительны. Все ждали, что я отвечу.
– Здесь ты в безопасности, – оказал Альдо, – как со мной, так и с ними. Эти двенадцать парней поклялись защищать тебя, что бы ни случилось.
Кто знает, что может с тобой случиться, если ты выйдешь из дворца один?
Где-то – в центре города, на виа Россини, возле порта дель Сангве или порта Мальбранче – меня может поджидать одетый в штатское полицейский из Рима. Бесполезно уверять себя в том, что им не доказать мою виновность.
Вопрос в том, смогу ли я доказать свою невиновность? Меня страшили оба варианта, предложенные Альдо, но второй гораздо больше. Мой собственный голос показался мне не голосом взрослого человека, но призрачным эхом семилетнего ребенка, которого в импровизированном одеянии Лазаря заживо бросают в гробницу.
– Что я должен делать? – спросил я брата.
Глава 16
Мы вошли в зал для аудиенций. Именно здесь висевший на западной стене гобелен скрывал дверь во вторую башню, откуда извлек меня смотритель во время моего первого прихода во дворец почти неделю назад.
