— Она для меня ничего не сделает, Эмма. А если я буду настаивать, то уверяю тебя, сделаю только хуже. Ты добьешься большего, если сама попросишь о помощи. Ты знаешь, что она была леди?
Теперь настала очередь Эммы нахмуриться, и она поправила:
— Но она все еще ею и является. Это не та вещь, которую можно просто отбросить, потому что вы… — Она покраснела, осмелившись на это замечание. — Извините меня, милорд. Но разве кто-нибудь мог об этом не догадаться? Мы все удивлялись, почему вы с ней так обращаетесь. Но это ваше дело.
От осуждения, которое звучало в ее голосе, он чуть не зарычал.
— Именно, это мое дело, и ни у кого не должно возникать вопросов. Поэтому постарайтесь больше этому не удивляться.
Но прежде чем он закончил говорить, он понял, что ее слова задели какую-то слабую струнку в его душе, и у него появилось чувство вины. Ей Богу, Ровена заставила его чувствовать вину, хотя он, по правде говоря, относился к ней более терпимо, чем она того заслуживала. Нет, он не должен чувствовать вины за свое обращение с ней.
В этот момент, легка на помине, из кухни появилась Ровена, и сразу же его внимание привлекла эта чертова красная рубашка, которую он собирался на днях сжечь. Она почти сразу увидела его, но повернулась, намереваясь уйти назад. Она что, начала от него бегать? Да, она, вероятно, стыдится той глупости, которую сотворила сегодня утром в присутствии Изабеллы.
Уоррик отпустил Эмму, наказав подождать до утра, и только после его отъезда обратиться к Ровене. А Бог даст, когда он вернется, расправившись с д’Амбрейем, у Ровены и Эммы сложится определенный порядок занятий, против которого он не станет возражать.
Как только Эмма ушла, снова появилась Ровена, держа кувшин с элем в одной руке и кружку для него в другой. Ей удалось снова удивить его своей готовностью обслужить его, когда ее никто не звал. Или она чувствовала, что ей каким-нибудь образом нужно было исправить ситуацию? Да, было похоже на это, и она правильно поступает. Ей Богу, эта женщина укусила его, даже не подумав, как он на это прореагирует. И здорово укусила: мышца, в которую она запустила зубы, все еще болела. Его восхитил ее поступок, и черт бы ее побрал, если бы она на это не осмелилась. Но Ровена не должна была знать об этом. Она…
…Она замерла на полдороге, устремив свой взгляд куда-то в сторону. Уоррик обернулся, чтобы посмотреть, что отвлекло ее. В зал в сопровождении слуги входила Беатрис. Когда он снова посмотрел на Ровену, то увидел, что ее что-то потрясло. Затем она пришла в себя, и выражение лица вновь стало спокойным. Нахмурившись, он опять посмотрел на Беатрис, желая понять, что заставило Ровену реагировать таким образом. Его дочь была в тунике небесно-голубого цвета, одеяние слишком роскошное для такого юного существа.
Спереди туники был глубокий вырез, который, вероятнее всего, предназначался для того, чтобы через него можно было видеть специально подобранное нижнее платье, хотя рубашка Беатрис ничем особенным не отличалась, очевидно, она не входила в комплект. Уоррик тут же вспомнил — туника принадлежала Ровене и была подрезана, чтобы ее могла надеть его дочь. Но куда исчезло то удовольствие, которое он надеялся испытать, раздав одежду Ровены и унизив тем самым ее гордость. То, чего ему хотелось, получилось. Ей действительно стало больно оттого, что она увидела свою одежду на другой. Но у него появилось непреодолимое желание сорвать этот наряд с Беатрис и вернуть его Ровене, чего, конечно, он сделать не мог.
Черт бы побрал, но ему не нравилось то, что она заставила его почувствовать все это. И более того, сейчас у него появилось чувство вины и его стало раздражать, что такое незнакомое ему чувство встало на пути так хорошо задуманной мести. Поэтому он рявкнул на Ровену, когда та наконец приблизилась к нему:
— Я ужасно недоволен тобой, женщина.
В ее глазах появился легкий блеск, и она проворно ответила:
— Я это вижу, милорд. Как обычно, ваши эмоции очень красноречивы.
Он еще больше помрачнел и произнес:
— И все же ты не трясешься передо мной.
Она пожала плечами и поставила эль на стоявший рядом с ним столик. Хотя сначала намеревалась налить его в кружку.
— Вы часто отмечаете, насколько я глупа.
— Или очень умна, — кисло произнес он.
Она рассмеялась, услышав это.
— Как вам будет угодно, милорд. Я на все согласна…
— Посмотрим, какая ты согласная после того, как обсудим твои утренние прегрешения. Может быть, ты думала, что я забуду о том, как ты вела себя в присутствии леди Изабеллы? И ты укусила меня, женщина.
Ровена сделала отчаянное усилие, чтобы скрыть свою усмешку, но ей это не удалось.
— Неужели?
— Ты очень хорошо знаешь, что ты это сделала. И также нарушила мое приказание.
Это звучало более серьезно, и поэтому она решила уколоть его:
— И очень хорошо сделала. Вы, может быть, хотели, чтобы эта леди обнаружила меня в вашей постели, но меня бы очень смутило это обстоятельство.
— А это не имеет значения…
— Я понимаю, — напряженно произнесла она, так как ее игривое настроение полностью улетучилось. — Но думаю, что в скором времени вы уже не сможете воспользоваться унижением в качестве наказания, так как я постоянно буду находиться в униженном состоянии.
— Не приписывай мне слов…
Она снова прервала его:
— Нет, я все абсолютно понимаю.
Ровена резко повернулась, чтобы уйти, но он поймал ее за длинную косу, которая чуть не задела его лицо. Он медленно потянул ее на себя, и Ровена была вынуждена наклониться так, что их головы почти соприкоснулись.
— Крепостной не может возмущаться, — тихо предупредил он ее. — Ты что, забыла о том, что ты моя крепостная?
Она вздохнула и прошептала в ответ:
— Милорд, я никогда в жизни не забуду, что я ваша.
Когда глаза их встретились, он увидел в них обещание такой страсти, что корень его мужской силы напрягся и увеличился в размере. Ему было интересно, делала ли она это неосознанно или знала, как на него это подействует. Были бы они одни, она бы быстро поняла, что к чему.
Он захотел, чтобы она отодвинулась от него, и отпустил косу. Уоррик не хотел выставлять себя дураком и тащить ее сразу к себе в постель. Но она не отодвинулась, как он ожидал. Ее пальцы слегка дотронулись до тыльной стороны его ладони, и ему стало ясно, что она ласкается к нему.
— Могу ли я попросить вас о благодеянии, милорд?
Он замер, вспомнив, как Силия всегда дожидалась, когда желание обладать ею заглушало в нем все, и он ни в чем не мог уже ей отказать. И все-таки произнес:
— Спрашивай.
Она еще ближе наклонилась к нему и прошептала в ухо:
— Вы сделали это моей обязанностью, но мне хотелось бы рассмотреть ваше тело получше — как я делала это раньше — для своего собственного удовольствия. Не могли бы вы лечь и, не будучи закованным в цепи, разрешить мне дотрагиваться до вас так, как хотелось бы мне?
