наверстать на втором этапе, когда никаких законов и ограничений не будет, но пока не был уверен, что пойду на массовые хладнокровные убийства. Что-то внутри все еще сопротивлялось окончательному превращению в убийцу без страха и упрека.
Взгляд упал на список соперников. Ростовскому предстояло сразиться с девушкой из команды Тульского — Бояной Донковской, высокой сексуальной шатенкой с точеными чертами лица. Две руны на ее запястье обрекали ее на быструю смерть от руки четырехрунника.
В команде Тульского началось оживление. Ярослав что-то кричал, размахивая руками, его лицо исказилось от ярости или отчаяния. Он рвался к возвышению, несколько кадетов пытались его удержать, но он отталкивал их и упорно продвигался к цели.
— Что с ним? — удивленно спросил Свят, наблюдая за разворачивающейся сценой.
— Понятия не имею, — ответил Ростовский, нахмурившись. — Но судя по его реакции, эта девчонка для него важна. Может, родственница — они же из одного апостольного княжества?
Воевода Ладожский, не обращая внимания на шум в зале, объявил начало поединков и начал спускаться с возвышения. Ростовский направился к арене размеренным шагом уверенного в себе бойца. За ним поплелся белый как мел паренек из нашей команды, отданный на заклание. Его ноги подкашивались от страха, но отказаться от боя означало быть казненным на месте как трус.
Тульский бросился вслед за воеводой, не применяя перемещение в пространстве. Он догнал Ладожского у края возвышения и схватил его за край плаща — жест был дерзким и даже опасным — старый арий мог убить парня на месте одним лишь усилием воли.
Воевода обернулся, и Ярослав начал что-то говорить ему, оживленно жестикулируя. Он громко кричал, но из-за гула сотен голосов не было слышно ни слова.
Тульский указывал рукой на Бояна и Юрия, его щеки раскраснелись, а руны на запястье и клинок ярко пылали золотом. Воевода лишь покачал головой и попытался освободить свой плащ из хватки Тульского.
Ярослав не разжимал кулак, его пальцы побелели от напряжения. Он продолжал говорить и отступать не собирался.
Воевода нахмурился, и воздух вокруг него загустел от рунной силы. Одним неуловимым глазом движением он отбросил от себя Тульского. Ярослав упал на спину и заскользил по каменной поверхности, словно пластиковый манекен, брошенный великаном.
От такого удара безрунь сломал бы позвоночник, но пять рун Тульского спасли его. Он медленно сполз по стене и упал на четвереньки, тряся головой. Из его носа текла кровь, падая на каменный пол алыми каплями. Ярослав поднялся на ноги — медленно, с трудом, держась за стену. И заковылял к девушке. Она стояла неподвижно, словно статуя, глядя на него огромными карими глазами.
Тульский нежно обнял ее, а затем поцеловал — отчаянно, страстно, в последний раз. По его щекам текли слезы — он даже не пытался их скрывать. Толпа кадетов замерла, глядя на эту сцену в абсолютной тишине.
Бояна не плакала. Не пролила ни единой слезинки. Она отвечала на поцелуй, гладила Ярослава по волосам и шептала что-то ему на ухо. В ее движениях была странная умиротворенность — словно она давно приняла свою судьбу и теперь покорно прощалась.
— Я не дам тебе умереть, — прохрипел Тульский, отстраняясь. Его голос был хриплым от слез. — Я сражусь вместо тебя!
Тульский бросился к арене, где его уже ждал Ростовский, и встал напротив. Бросил на него взгляд, полный ненависти — такой концентрированной, что воздух между словно искрил.
— Срань Единого! — прошептал Свят, завороженно наблюдая за разворачивающейся на арене драмой. — У них любовь! У Тульского и этой девчонки!
Я был потрясен не меньше. Ярослав Тульский, пятирунник, холодный и расчетливый командир, методично строивший планы захвата власти, убивший не меньше кадетов, чем я — оказался способен на такие чувства? Это никак не вязалось с его образом безжалостного убийцы и манипулятора.
И вдруг меня словно ударило молнией. А что если бы на месте Бояны оказалась Лада? Что бы сделал я? Встал бы на ее место, как Тульский? Или позволил бы ей умереть, следуя правилам и скрывая слезы? Ведь Арии не плачут?
Честный ответ был горьким как полынь. Я бы не стал так открыто бросать вызов системе. Не из трусости — из расчета. Открытое неповиновение привело бы к смерти обоих. И рыдать в голос я бы не стал. Никогда!
Осознание этого заставило меня почувствовать уважение к Тульскому. Ради любимой он был готов пожертвовать всем — репутацией, планами, даже собственной жизнью. В этом было больше храбрости, чем во всех моих победах на аренах.
Воевода Ладожский поднял руку, и зал мгновенно затих.
— Кадет Тульский! — прогремел его голос, эхом отражаясь от каменных стен. — Вы нарушаете установленный порядок! Займите место на своей арене или будете наказаны!
— Накажите! — выкрикнул Ярослав, не двигаясь с места. — Но я не позволю ей сражаться!
Бояна тем временем подошла к Тульскому сзади и обнажила меч.
— Ярослав, — сказала она, и ее голос прозвучал удивительно спокойно. — Уйди с арены. Это мой бой.
— Нет! — Тульский развернулся к ней, и на его лице было написано абсолютное отчаяние.
— Другого варианта нет, — она грустно улыбнулась. — И ты это знаешь. Если я откажусь — меня казнят. Если ты будешь сражаться вместо меня — казнят нас обоих. По крайней мере, так у тебя есть шанс выжить.
— Я не хочу жить без тебя!
— Довольно! — рявкнул Ладожский. — Кадет Тульский, это последнее предупреждение! Покиньте чужую арену или будете немедленно отчислены с Игр!
— Ярослав, — она коснулась его щеки, вытирая слезы. — Милый мой, глупый мальчик. Ты не можешь изменить правила. Никто не может… — Она мягко оттолкнула его. — Дай мне умереть с достоинством!
— Я буду любить тебя всегда! — крикнул Тульский и разомкнул объятия.
Он сделал шаг назад. Потом другой. На его лице боролись десятки эмоций — отчаяние, ярость, боль, любовь. Но в конце концов холодный расчет победил. Он знал, что девчонка права. Любая попытка изменить правила приведет к смерти обоих.
Медленно, словно каждое движение причиняло физическую боль, он покинул круг арены и занял место на своей. Он стоял лицом к Бояне и не обращал внимания на трясущегося от страха соперника. Слезы продолжали течь по его лицу, но он ничуть этого не стеснялся.
Бояна встала напротив Ростовского. Меч в ее руке дрожал, но взгляд был твердым.
— Я буду сражаться! — сказала
