позвал я.
— Будет сделано! — отчеканил мой верный помощник.
— Да, неси взвара! — утерев скупую слезу, кивнул Владислав. — И ещё блинов! И мёду не жалей!
— Это Егоркин мёд, — сказал я. — Он тут главный по мёду.
Владислав повернулся и обнаружил у стойки мальчишку, который вытянулся в струнку.
— Твой мёд, отрок?
— Мой! — пискнул Егорка, но, встретившись взглядом с Владиславом, решил, что лучше уточнить. — Ну, то есть пчелиный. Я его только качал!
— Отличная работа, — торжественно сказал толстяк. — Держи.
И протянул ему серебрушку.
Егорка взял монету так, точно ему вручили баронскую грамоту, и со счастливым выражением вылетел из таверны.
* * *
Народ повалил через четверть часа, и следующий час я не отходил от рабочего места.
Блины уходили влёт: я жарил, Генка носил, Ефим со Степаном разносили мёд и соусы и получили первый в жизни производственный выговор за то, что попытались попробовать соус пальцем. Стопка на блюде не успевала расти.
А когда ажиотаж схлынул, во двор въехали три телеги, гружёные под завязку и накрытые рогожей. С первой уже слезал, кряхтя и растирая поясницу, знакомый пузатый купец.
— Борис! — обрадовался Владислав. — Наконец-то! Я уж думал, ты сбежал с моими деньгами.
— С твоими деньгами далеко не убежишь, — проворчал Борис. — Ты ж их считаешь до медяка… Ну что, принимайте!
Мы вышли во двор.
С телег сгружали мешки с зерном и мукой, корзины с луком и репой, головы сыра, соль, круги воска, битую птицу, бочонки. Два освежёванных бараньих бока. Мешок сушёных грибов размером с меня. Николай ходил вокруг всего этого с лицом человека, который не понимает, во сне это или наяву.
— Погоди, — сказал он наконец. — Погоди, Владислав. С чего это всё? Мне за столько нечем платить! У меня таких денег отродясь не было!
— Это мои инвестиции, — спокойно сказал Владислав.
— Чего?
— Вложения, — перевёл я.
— И сколько мы тебе за это будем должны? — Николай явно приготовился к худшему.
— Пока ничего, — Владислав отмахнулся. — Потом разберёмся.
И вот тут я встрял.
— Нет уж, — сказал я. — Давай сразу решать, что мы должны. А то потом ты цену озвучишь и окажется, что мы всю таверну тебе задолжали и себя в рабство продали.
В воздухе повисла пауза.
Николай посмотрел на меня с ужасом, Борис с интересом.
А Владислав расплылся в улыбке.
Он вмиг стал шире и довольнее, и в маленьких глазках заплясали те самые хитрые огоньки.
— О! — сказал он с наслаждением. — Хватка есть. Я, признаться, ждал, кто из вас двоих спросит первым, — Он потёр ладони. — Эта партия считай в дар. Вернее, в благодарность за твои угощения. А потом, когда здесь все разбирательства закончатся, тогда и обсудим дела. Самому не терпится скорее взяться и поглядеть, что мы с тобой можем сделать интересного.
— Договорились, — кивнул я, не сводя взгляда с Владислава.
Николай лишь покивал.
— Ну тогда пошли смотреть покупки, — Владислав поманил меня к последней телеге. — Заодно скажешь, что тебе нужно больше всего, чтобы ты и дальше готовил свои чудесные блюда. Сколько там тебе круп надо было? Хочу, чтобы ты меня и дальше удивлял.
— Не зря же ты меня отправлял с задачей выкупить всё съестное в округе и загрузить здесь склады, — расхохотался Борис.
Мы полезли разбирать продукты.
Я щупал мясо, нюхал муку, проверял на просвет крупу, отбраковал два подпорченных круга сыра и один мешок отсыревшего зерна, чем заслужил у Бориса уважительный кивок. Владислав ходил следом и азартно спрашивал, что из чего получится, а получив ответ, немедленно требовал это приготовить.
А потом с третьей телеги мы сняли четыре ящика.
Я сначала не понял, что это. Обычные деревянные ящики в рост от земли до пояса, окованные железом, с плотно пригнанными крышками. Но, когда с них стянули рогожу, по бокам проступили узоры.
Руны.
Тонкие, витые, врезанные прямо в дерево и залитые чем-то тёмным. От ящиков ощутимо тянуло холодом. Я подошёл ближе и почувствовал, что воздух вокруг них другой, плотный, зимний.
— Ящики заморозки, — довольно сказал Борис. — Насилу нашёл.
Я откинул крышку.
Изнутри пахнуло ледником. Стенки были подёрнуты инеем, и мой выдох повис в ящике белым облачком.
Такие я видел у Виктора в Дубовом Яру. Один, маленький, в котором он держал мясо, и он им страшно гордился. Я тогда ещё подумал, что это здешний аналог холодильника. А уже здесь мучался фантазиями о том, как бы было хорошо, если бы такой стоял у меня.
Теперь их было четыре.
— Николай, — сказал я, и голос у меня, кажется, дрогнул. — Ты понимаешь, что это?
— Ящики? — пожал он плечами, всё ещё настороженно поглядывая на Владислава.
— Это конец нашим потерям, — я захлопнул крышку. — Мы теперь можем закупать мясо впрок и не бояться, что оно пропадёт за два дня. Можем делать заготовки на неделю вперёд. Можем держать рыбу. Можем… — я осёкся, потому что перед глазами уже разворачивалось меню на месяц. — Можем всё.
— Ага, — Владислав удовлетворённо покивал. — Вот такое выражение лица я и хотел увидеть. Чую, дело у нас пойдёт.
Глава 20
Изменения
Егорка нёсся по деревне так, что собаки не успевали залаять.
В кулаке у него была зажата монета. И кулак он сжимал так, что костяшки пальцев побелели.
Мальчишка пролетел мимо колодца, срезал через огород Глафиры, получил вслед что-то про «оглоушенного» и помчался к таверне. К бывшей отцовской таверне.
Он затормозил у крыльца, вдруг оробев. Дом стоял тот же самый, с тем же кривоватым коньком и той же выщербленной ступенькой, о которую он всё детство сбивал пальцы на ногах. Только двери были распахнуты настежь, все три окна открыты, и изнутри доносился стук.
Мать выбивала половики.
Она вытащила их во двор, перекинула через жердь и размашисто лупила выбивалкой, будто вымещала всё накопившееся за последние годы зло.
Пыль стояла столбом. Рукава были закатаны до локтей, платок съехал на затылок, и Егорка не сразу узнал её: он привык, что мать двигается тихо, бочком, будто извиняется только за то, что занимает место.
— Мам!
Дарья обернулась и выронила выбивалку.
— Что Егорушка! — обеспокоенно поглядела
