она на запыхавшегося сына, и с опаской поглядела ему за спину, будто ожидала, что во двор вальяжной походкой войдёт её уже бывший муж.
Но кроме сына, во двор никто не вошёл.
Женщина обняла сына, крепко прижав к себе. А он уткнулся носом ей куда-то в плечо. Пахло от неё щёлоком, потом и дымом.
— Мам, ты чего… — он вывернулся. — Ты плачешь, что ли?
— Пыль, — сказала Дарья и вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Пыль в глаза попала.
Егорка посмотрел на распахнутые двери.
— А батька не являлся? — спросил он опасливо. Дарья еще вчера рассказала сыну о том, что отец ушёл и больше не вернётся.
Ночь она провела там, у землянки Тихона, потому что домой идти было немыслимо, а сын спал в двух шагах, и от этого впервые за много лет было спокойно. Она не стала рассказывать, как подходила к дому и у самой калитки поняла, что боится войти. И как увидела: у крыльца стоят двое воинов в сером, а между ними Пётр с двумя узлами, и один из воинов спокойно, без всякого нажима говорит:
«А вот этот оставь. Это не твоё теперь».
И Пётр, красный, задыхающийся от бешенства, разворачивал узел, вынимал оттуда медный котёл и ставил на землю. Потом ещё раз, уже с отрезом сукна. Потом полез было к телеге, а воин мягко переставил его в сторону, как переставляют стул.
Пётр её увидел. Посмотрел, и в этом взгляде было столько всего, что у неё подкосились колени.
А потом он плюнул на землю и пошёл со двора.
Всё. Двадцать лет за плечом, а закончилось плевком и скрипом калитки.
Мать помолчала, вспоминая.
— Ушёл он, — сказала она. — Как люди говорят, утром рано, ещё до свету. Собрал пожитки какие дали и ушёл. Люди господина Айвена следили.
— Не вернётся? — тихо спросил Егорка.
— Не вернётся.
Мальчишка постоял, переваривая.
— Ну и ладно, мы и сами всё сдюжим, — сказал он наконец, а затем разжал кулак: — Мам! Смотри!
Дарья взяла монету с его грязной ладошки, поднесла к глазам и вдруг села на ступеньку.
— Егорушка, — прошептала она. — Это же серебро.
— Как — серебро? — он вытаращился. — Я думал, он мне медяк дал! Он сказал «держи», я и не глядел толком!
— Серебрушка, — мать вертела монету в пальцах. — Целая серебрушка. Кто ж тебе такое дал?
— Господин купец! Толстый такой, весёлый! — Егорку понесло. — Я мёд принёс, ну, наш, тихоновский, а Макс из него блины с мёдом сделал, и этот купец как попробовал, так глаза выкатил, спрашивает: твой мёд, отрок? Я говорю: мой, ну то есть пчелиный, но качал я! А он: отличная работа, и вот, дал деньгу!
Дарья слушала, и лицо у неё делалось всё более странным.
— Отличная работа, — повторила она, как заворожённая.
— Ага!
Она притянула сына к себе и обняла второй раз, положив подбородок ему на макушку.
— Сынок, ты прав, теперь у нас всё будет очень хорошо. Ты у меня настоящий работник и помощник, каких не сыскать. Слышишь?
По её лицу текли слёзы, которые она не могла унять.
— Мам, ты чего? Я ж просто рамки держал.
— Ничего. — Дарья отстранилась и решительно вложила монету обратно ему в ладонь. — Держи, это твоё.
— Да ты чего! — он замахал руками. — Я ж тебе принёс! Тебе нужнее, у нас же…
— У нас теперь таверна, — сказала мать, и голос у неё окреп. — Господин советник так решил, при всей деревне. Так что деньги у нас будут, я работать умею и труда не боюсь. Да и я ведь сама здесь всё тянула. А эта монета твоя честно заработанная. Спрячь на удачу и не трать, пусть лежит. Гляди на неё и думай, какой ты молодец, и сколько еще таких заработать сможешь.
Егорка сжал серебрушку.
— Мам, а мы теперь… — он замялся. — Мы теперь тут жить будем? Ты и я? Ну, после того как я у Тихона отработаю.
— Будем, — Дарья поднялась и подобрала выбивалку. — Только сперва я тут всё вымою. Всё до последней доски. — Она оглядела дом, и в глазах у неё блеснуло что-то жёсткое.
Она размахнулась и врезала по половику так, что тот подпрыгнул.
* * *
Уже на полдороге к дому Тихона Егорка вспомнил.
Макс же его на завтрак звал! Обещал накормить, а он взял и убежал, чтобы монету матери отдать. И блины эти, тонкие, с дырочками, он их даже не попробовал, хотя от одного запаха чуть слюной не истёк.
Мальчишка развернулся и побежал обратно.
Только теперь он взял левее, через задворки, чтобы срезать, — и у плетня Елениного двора вылетел прямо на взрослых.
Парень затормозил, взрыв пятками пыль.
У калитки стоял незнакомый мужчина в сером плаще. Худой, неприметный, разговаривал негромко. Напротив него тётка Елена, знахарка, а чуть в стороне подпирал плечом плетень Павел, тот самый воин, что недавно поселился в деревне и всё время ходит там, где Елена.
— … всё же лучше вам появиться на собрании, — говорил серый. — Не для того, чтобы что-то доказывать. Просто побыть на виду. А ваш статус я предпочёл бы объявить прилюдно.
— Зачем прилюдно? — нахмурилась Елена.
— Затем, что слух должен пойти правильный и от нужного человека, — терпеливо пояснил серый. — Если люди узнают о вашей должности от меня, при всех, это одно. Если через три дня от Глафиры у колодца, совсем другое, и там будет уже не должность, а не пойми что.
Егорка слушал вполуха, потому что вспомнил главное.
— Тётя ведьма! — выпалил он. — Я же вам мёд принёс от дяди Тихона! Только он у Макса остался…
Наступила тишина.
Павел у плетня как-то очень аккуратно отвернулся и стал разглядывать облако.
— Какая я тебе тётя⁈ — Елена развернулась, и глаза у неё сверкнули.
— Ой, — Егорка зажал рот обеими ладонями. Уши у него вспыхнули так, что, кажется, стали светиться.
Серый человек в плаще хмыкнул.
— Я не то хотел! — Егорка отнял ладони и зачастил: — Я хотел сказать… Просто у нас батька вас так… то есть все… то есть я нечаянно! Простите! И мёд я вам правда нёс, целый
