пор, как оказался здесь. Хотя с утра, это самое милое дело. Не хуже омлета. Просто было не из чего и не на чем.
— Это почему я раньше такой злой был? — пробормотал я, — а потому что у меня сковороды не было. А теперь у меня еще и коптильня есть, так теперь я вас вообще с ума сведу.
Пока сковорода раскалялась, я забросил травы и ягоды в котёл, и поставил вариться взвар.
Тесто я замесил жидкое, почти как сливки: мука, яйца, молоко пополам с водой, щепоть соли, ложка мёда и, последним, уже в самом конце, ложка растопленного масла прямо в тесто. Это фокус, который знает каждый повар и не знает почти никто дома: масло в тесте, а не только на сковороде. Тогда блин не липнет и получается эластичным.
Дал тесту постоять, чтобы мука набухла. Потом брызнул на сковороду воду, проверяя, как она раскалилась. Вода злобно зашипела, давая понять, что жар как надо.
Первый блин, как ему и положено по всем законам мироздания, вышел комом. Точнее, лохмотьями: сковорода была недостаточно горячей, и он порвался при попытке перевернуть. Я его молча съел, чтобы не позориться.
Второй пошёл лучше.
Третий был идеален.
Я поймал блинный ритм, когда рука сама льёт нужное количество и крутит сковородой, распределяя тесто по кругу. Тонкий, почти прозрачный на просвет, с кружевными дырочками и румяными пятнами по краю. Я подцепил его лопаткой, подкинул, поймал на другую сторону, подержал десять секунд и сбросил на блюдо.
К пятому блину на кухне собрались зрители.
Генка, пришедший спросить про воду, забыл, зачем пришёл. Николай встал в дверях, вытирая руки. Ефим со Степаном возникли из ниоткуда и, затаившись, наблюдали за каждым моим движением. Егорка занял пост у горшка с мёдом и грозно поглядывал на конкурентов.
— Это чего? — тихо спросил Генка.
— Блины, не видишь чтоль, — со значением ответил Егорка.
— А чего они такие… тонкие?
— В этом весь смысл, — со смехом ответил я и сбросил на блюдо очередной, круглый, как солнышко, блин. — Толстый блин — это оладья. Оладья тоже хорошая штука, но это другое блюдо и другой разговор.
Стопка росла. Я смазывал каждый блин маслом — тонко, кисточкой из перьев, — и они ложились друг на друга, глянцевые, тёплые, пахнущие так, что у Степана, по-моему, началось слюноотделение павловского типа.
— Ну когда уже ты мне подашь угощение? — тихонько заскулил Владислав. Казалось, еще чуть-чуть и он начнёт грызть столешницу.
— Терпение, мой друг, — по мефистофелевски рассмеялся я.
А потом я стал собирать композицию для подачи.
Первая простая. Блин полить мёдом, свернуть треугольником. Классика от всех бабушек, к которой не придерёшься.
Вторую тарелку сделал с ягодами. У нас была земляника, которую вчера принесла Глафира: её я слегка размял с ложкой мёда, чтобы дала сок.
А третья тарелка, та, ради которой всё и затевалось.
Я разобрал копчёного леща на филе, выбрал все кости. Работа муторная, но важная. У леща кости острые, если вопьётся в десну или в щёку, мало не покажется. Разложил золотистые пласты на тарелке. Рядом поставил соус: сметана, укроп, чуть чеснока, капля кислинки от щавеля, потому что лимонов тут нет и в помине.
На блин ложку соуса, и хорошенько размазать. Сверху — куски копчёной рыбы. Свернуть рулетом и разрезать наискось на три части.
Я посмотрел на получившееся и понял, что соскучился по такой работе. Не просто накормить сорок человек, а сделать это красиво. Так, чтобы люди теряли дар речи от одного только вида, а потом, попробовав, и вовсе уходили сознанием куда-то далеко, в мир наслаждений.
Создано новое изысканное блюдо: блины с копчёным лещём и сметанным соусом.
Уровень вашей таверны повышен.
Знаю, знаю. Спасибо, что напомнила.
Давно я не следил за прогрессом таверны. И пускай она сейчас совсем не в приоритете, надо будет уделить ей внимание. Вдруг там нечто такое, что удивит меня.
— Ну что там, Макс, ты вроде блины обещал? — раздался жалобны голос из-за стола для почётных гостей.
— Обещал, — согласился я, — и слово держу.
Я сам вышел из-за рабочего стола и с гордым видом поставил перед Владиславом блюдо.
— Вот, скромные блины, для самых лучших гостей, — невозмутимо объявил я, игнорируя полный предвкушения взгляд Владислава. Казалось, он сейчас подавится слюной, и только приличия удерживали его от того, чтобы наброситься скорее на угощение.
Владислав посмотрел на стопку тонких, кружевных блинов. Потом на горшок с мёдом. Потом на тарелку с земляникой. Потом на разрезанные наискось рулетики с золотистой рыбой внутри.
Потом он очень аккуратно положил руки на стол.
— Я сдаюсь. Да как это есть? Объясняй! — взмолился он.
— Слева направо, — я подвинул тарелки. — Первое, — я чуть подтолкнул рулетики, — блин с копчёной рыбой и сметанным соусом. Дальше, блин с мёдом. Мёд местный, липовый, сегодня утром качанный, — я подмигнул зардевшемуся Егорке. Третий, завершающий, чтобы осталось правильное послевкусие: с земляникой.
— Учи меня ещё, — проворчал Владислав и взял рыбный.
Откусил и замер.
И ведь у него каждый раз такое лицо, будто он обрёл откровение. Он замер на миг, руки застыли на уровне лица. Губы перемазанные в лещином жире медленно растянулись в блаженной улыбке. Он на пару секунд как будто ушёл куда-то внутрь себя, проверить, не приснилось ли ему это.
Потом он медленно положил надкушенный рулетик на тарелку. И посмотрел на меня почти с укоризной.
— Ты, парень, никак не успокоишься, — сказал он трагически. — Я ведь не всерьёз, можно было сделать что-то просто другое. Но ты перещеголял все свои шедевры! А я-то уж думал, мне некуда удивляться… Побереги моё слабое сердце! Оно у меня одно! И желудок только один. А это ужасно трагично. У моей способности удивляться снижен запас прочности! Я уже пережил твой борщ, твои котлетни и эту твою… шаверму. Я думал, всё, потолок. Куда уж дальше.
— Простите, не хотел вас расстраивать, — невинно сказал я. — не думал, что вы будете так недовольны.
— недоволен⁈ — Владислав схватил второй кусок. — Да я, если бы мог, женился бы на этой рыбе! Мягкая, дымная, а сметана эта кисленькая всё вытягивает, и блин ещё тёплый… — он прожевал и махнул рукой.
— Генка, принеси кружку с взваром, чтобы сладкое запивать, он уже должен был завариться, —
