заговорит.
Оба письма лишь разозлили Эрику еще больше.
Несколько дней спустя Томас смотрел из окна кабинета, как Катя, стоя на дорожке, ведущей к дому, забирает письма. Видя, как, распечатав письмо, она нахмурилась, Томас решил, что оно от Эрики. Его удивило, что Катя не поднялась в кабинет, чтобы показать ему письмо. За завтраком они обсуждали текущие дела, ни разу не упомянув Эрику. И только после обеда, когда он пошел искать жену, чтобы, как обычно, предложить ей прогуляться, она показала ему не только сочащееся желчью письмо Эрики, но и черновик заявления, которое составила своим старомодным почерком, – заявления, в котором он осуждал нацистов.
– Выходит, все против меня ополчились? – спросил Томас.
– Никакой спешки нет, – ответила Катя. – К тому же это всего лишь набросок, у тебя выйдет гораздо лучше. Ты сам доведешь его до ума. В нем нет ничего, что противоречило бы твоим убеждениям.
– Выходит, Эрика решила за меня? – спросил он.
– Не Эрика, а я, – ответила Катя.
– Ты действуешь так, как она велела тебе в письме?
– При чем тут ее письмо? Утром я пробежала его глазами. Я и не помню, о чем там было.
Его заявление, опубликованное несколько дней спустя в «Нойе цюрхер цайтунг», открыто осуждая режим, резкостью не отличалось. Письмо было написано под присмотром Кати.
Поначалу письмо почти не получило огласки. Генрих прислал ему теплую записку с благодарностью за высказанную позицию, но больше никто не откликнулся, да и со стороны режима никто пока Томасу не угрожал. Он решил, что у нацистов есть дела поважнее. Единственным последствием стало аннулирование степени почетного доктора, полученной в Боннском университете.
Чем больше Томас размышлял над новостями, тем сильнее ему хотелось написать длинное прочувствованное письмо, которое напечатали бы все газеты мира. Если Эрика хочет злиться, он покажет ей, как выглядит настоящая злость. Если она считает, что нужно дать себе волю, он превзойдет ее в красноречии. Томас не сказал Кате о том, что задумал.
Читатели часто жаловались на длинные предложения и высокопарный тон его прозы. На сей раз Томас намеревался превзойти себя. Он будет говорить с нацистами, используя все способы, которые были в его распоряжении; обратится с главенствующих высот тоном, который служил немецким писателям, когда о нацистах никто и не слышал. Он засыплет их аргументами, их, кого боялись и презирали все, кто верил в свободу и прогресс. Он спросит, словно и впрямь ожидая услышать ответ, как точнее описать состояние, до которого за неполные четыре года довели страну ее так называемые лидеры? Спросит, словно и на этот вопрос существовал ответ, может ли писатель, привыкший нести ответственность перед словом, промолчать перед лицом опасности, угрожающей целому континенту со стороны бесчеловечного режима?
Он подчеркнет (ибо Томас знал, что его письмо прочтут в Париже, Лондоне и Вашингтоне), что единственная причина репрессий и подавления любого оппозиционного мнения – это подготовка немцев к войне.
Работая над текстом, Томас прекрасно понимал, что его статья сильно запоздала, а ее надменный и уверенный тон заимствован у тех, кто писал до него. Он также отдавал себе отчет, что слишком резко перешел от молчания к речи, но сочинение статьи придавало ему уверенности, а перечитывание приносило облегчение. Ему следовало написать ее в ночь, когда Гитлер пришел к власти.
Если первое письмо Генриха было не более чем вежливым, на сей раз брата переполнял искренний энтузиазм. Генрих радовался тому, как Томасу удалось высказать наболевшее. Он уверял брата, что мир ничего не потерял от его долгого молчания, ибо он сумел сказать окончательное слово.
Эрика написала матери, выразив свое восхищение отцом. Наконец-то Волшебник расставил все по местам. Клаус также приветствовал смелое выступление отца против нацистов.
– Возможно, тебе стоит написать Клаусу, – сказала Катя.
– И что я должен ему написать?
– Разберешься. Можешь написать, что хочешь прочесть его будущую книгу. Эрика говорит, Клаус сочиняет современную версию Фауста.
Визит в Соединенные Штаты убедил Томаса в том, как много ему нужно заниматься, чтобы более или менее свободно заговорить по-английски. Катя нашла женщину, которая помогала ей переводить фразы с немецкого, чтобы потом заучивать их наизусть. Она уже знала все времена, все правила и запомнила пятьсот слов, но в разговоре до сих пор чувствовала себя неуверенно. Каждый день английский поэт час беседовал с ними по-английски, после чего, указав им на ошибки, еще час занимался грамматикой.
– Это «did» меня прикончит, – жаловался Томас. – Можно сказать: «he did do», и наоборот: «he didn’t do». Неудивительно, что англичане так воинственны.
– А как насчет «does»? – спросила Катя.
– Разве не «do»?
– Может быть и так и этак. А еще есть фразовые глаголы, – сказала Катя. – Я заказала учебник.
Томас заметил, что все меньше людей гуляют вдоль озера. Если нацисты захотят его репатриировать, им будет нетрудно выдернуть его из пасторальной швейцарской жизни. Эта мысль, однажды придя в голову, лишила Томаса покоя. Граница между Швейцарией и Германией была как решето. Затащить его в автомобиль, а потом засунуть в сундук, предварительно накачав снотворным, не составит труда. Пока он размышлял, не поделиться ли своими тревогами с Катей, ему пришло в голову, что она наверняка давно об этом думает. Возможно, им следовало бы отнестись серьезнее к приглашениям, которые приходили из Америки.
Однажды вечером, возвращаясь домой, они заметили человека рядом с автомобилем, который почти перекрыл подъездную дорожку к дому. Томас жестом показал Кате, что им следует свернуть.
– У меня плохое предчувствие относительно этого незнакомца, – сказал Томас.
– У меня всегда такое предчувствие, когда нам доставляют товары или когда я вижу почтальона, – ответила Катя.
Они вернулись кружным путем. Человек с автомобилем исчез.
На следующее утро Катя вошла к нему кабинет.
– Он снова стоит у дома, – сказала она.
Томас подошел к окну и посмотрел вниз. Незнакомцу было за тридцать. Засунув руки в карманы, он спокойно стоял напротив подъездной дорожки.
– Если мы вызовем полицию, – сказала Катя, – что мы им скажем? Только привлечем к себе лишнее внимание.
Будь здесь Эрика, подумал Томас, она прогнала бы незнакомца, кем бы он ни был.
После завтрака Томас решил выйти из дома, а Катя будет наблюдать за ним из окна, готовая при необходимости позвонить в полицию.
Когда Томас подошел вплотную к незнакомцу, тот вынул руки из карманов и улыбнулся.
– Мне велели вас не беспокоить, поэтому я решил подождать, пока вы выйдете сами.
– Кто вы?
– Я друг Эрнста Толлера. Мы виделись в кафе в Санари. Я товарищ того человека, который признался, что наблюдал за вашим домом.
