— Мне очень жаль, но я могу ответить на это только старым латинским изречением.
— И что же оно гласит?
— К чему мне говорить его, когда вы не понимаете по-латыни.
— Предположим, что понимаю.
— Хорошо; раз вам так хочется этого, я скажу: sivisрасет,parabellum.
— А что это значит? — невозмутимо осведомился Серый Медведь, в то время как Белый Бизон прикусил губу.
— Это значит… — начал было граф.
— Если хочешь мира, готовься к войне, — с живостью перебил его старый вождь.
— Совершенно верно, — заметил граф с поклоном и насмешливо улыбнулся.
Три человека стояли лицом к лицу, как опытные дуэлянты, которые изучают друг друга перед схваткой, и с первой минуты убедившись, что силы равны, становятся вдвое осмотрительнее и отступают, перед тем как нанести решительный удар.
Меткая Пуля не много понял из этой словесной пикировки, однако благодаря недоверчивости, которая лежала в основе его характера, украдкой перемигнулся с Ивоном, и оба, внешне совершенно спокойные, были готовы к любой случайности.
После слов графа воцарилось довольно продолжительное молчание. Прервал его Серый Медведь.
— Неужели вы думаете, граф, что находитесь у врагов? — спросил он тоном оскорбленного достоинства.
— Я этого не говорил, — возразил тот, — и не такова моя мысль, но, признаться ли вам, все, что происходит на моих глазах в последние дни, кажется мне очень странным, я не могу составить себе определенного мнения ни о людях, ни о вещах, а это невольно заставляет меня задумываться.
— О! — холодно заметил индеец. — И что же вы видите странного, граф? Потрудитесь сообщить мне.
— Не вижу препятствий, если вам так этого хочется.
— Вы доставите мне величайшее удовольствие, если объяснитесь, граф.
— Охотно — тем более, что всегда имел привычку открыто высказывать свои мысли и теперь не нахожу причины скрывать их.
Два индейских вождя молча поклонились. Граф продолжал, скрестив руки на дуле ружья, поставленного наземь, и глядя собеседникам прямо в глаза:
— Если уж вам так хочется, чтобы я высказал свою мысль, то вот она вся без утайки: мы находимся посреди американских прерий, то есть в самых диких местах нового материка; ваши отношения с белыми постоянно враждебны, вы, черноногие индейцы, слывете за самых непокорных, свирепых и диких краснокожих, иначе сказать — за наименее цивилизованных из всех туземных племен.
— Что же вы находите в этом странного? — воскликнул Серый Медведь. — Наша ли вина, если бледнолицые завоеватели после открытия Нового света преследовали нас, как диких зверей, оттеснили в прерии и считали чуть ли не существами с инстинктами животных? Их надо винить в этом, а не нас. По какому праву упрекаете вы нас в унижении и варварстве, когда это дело рук наших гонителей, а не наша вина?
— Вы меня не поняли, вождь, и если бы не прерывали, а терпеливо дослушали до конца, то сами увидели бы, что я не только не упрекаю вас в этом унижении, но еще и сожалею о нем от всего сердца. Хотя я здесь всего несколько месяцев, однако не раз мог убедиться во многих прекрасных качествах вашего несчастного народа, несмотря на гнусную тиранию белых, на все средства, принятые ими для этой цели.
Вожди радостно переглянулись; великодушные слова молодого человека подавали им надежду на успех их дела.
— Простите меня и потрудитесь продолжать, граф, — ответил Серый Медведь, слегка наклонив голову.
— Я так и сделаю, — сказал де Болье. — Меня удивили не невежество и жестокость, повторяю, так как я думал, что оно гораздо больше, чем оказалось на самом деле, меня изумило то, что в прерии, среди свирепых индейцев, два человека, два вождя этих самых индейцев — не только люди цивилизованные, это слово недостаточно сильно, но люди, владеющие всеми тонкостями, всеми тайнами самой передовой цивилизации, говорящие на моем родном языке с безукоризненной чистотой — словом, индейцы как бы только по своему костюму. Мне странно то, что эти два человека, с непонятной для меня целью, попеременно, смотря по обстоятельствам, меняют образ действия, нравы, язык; они то дикари-индейцы, то люди с превосходным образованием. И вместо того, чтобы стараться вытащить своих соплеменников из невежества, в котором те погрязли, напротив, они грязнут в нем вместе с ними, прикидываются такими же невежественными и жестокими, соединяют в одном существе два противоположных начала и сосредоточивают в себе все степени великого человеческого общества. Признаться, господа, все это показалось мне не только странным, но даже испугало меня.
— Испугало! — вскричали одновременно оба вождя.
— Да, испугало, — с живостью подтвердил граф, — поскольку считаю, что такое притворство должно скрывать тайные интриги, какой-нибудь мрачный заговор; наконец, я опасаюсь этого еще и потому, что ваша манера поведения со мной, упорство, с каким вы силились завлечь меня в ваше селение, все пробудило во мне подозрения насчет ваших тайных целей.
— Что же вы подозреваете? — надменно спросил Серый Медведь.
— Боюсь, что вы хотите обманом вовлечь меня в какую-нибудь темную историю.
Эти слова, сказанные с убеждением, раздались, как громовой удар, в ушах смущенных вождей, они невольно пришли в ужас от проницательности молодого француза и несколько мгновений не знали, что сказать в свое оправдание.
— Милостивый государь! — запальчиво вскричал наконец Серый Медведь.
Белый Бизон остановил его величественным жестом.
— Мне следует ответить на слова нашего гостя, — медленно промолвил он, — после такого прямого и честного объяснения он имеет право требовать от нас той же откровенности.
— Я вас слушаю, милостивый государь, — ответил граф с полным хладнокровием.
— Из двух человек, находящихся перед вами, один — ваш соотечественник.
— Ага! — тихо произнес де Болье.
— И этот соотечественник — я. Граф холодно поклонился.
— Я подозревал об этом, — сказал он. — Тем больше у меня причин к недоверию.
Серый Медведь сделал резкое движение.
— Дай гостю высказаться, — остановил его Белый Бизон.
— Да мне и говорить-то особенно нечего; просто я думаю, что тот, кто добровольно отказывается от благодеяний цивилизации и соглашается на жалкое прозябание в прериях, кто разрывает все семейные и дружеские узы и по собственной воле уходит жить к индейцам, тот должен иметь на совести много позорных — если не преступных — деяний, раз угрызения побудили его осудить себя на такое ужасное искупление.
Старик нахмурил брови; смертельная бледность покрыла его лицо.
