— Я объясню, почему беспокоюсь: я совершенно не понимаю, что с тобой случилось. Правда, может, это не мое дело? — Эдварду очень хотелось, чтобы все было как раз наоборот.
— Эдвард, ты сам придумываешь себе поводы для волнений. А ведь дело не стоит и выеденного яйца. — В последнее время он начал раздражать ее своими причитаниями.
— Что ты будешь делать на День благодарения? — Это прозвучало по-менторски строго.
— Уеду отсюда.
Эдвард не осмелился спросить ничего больше. А Кизия не собиралась делиться своими планами. Они с Люком намеревались вернуться в Чикаго.
— Ладно, ладно, Кизия. Я прошу прощения. Пойми, для меня ты всегда будешь ребенком.
— Я всегда буду любить тебя, а ты — беспокоиться по пустякам.
Однако Эдварду удалось смутить ее безмятежное состояние. Когда они закончили разговор, Кизия некоторое время сидела неподвижно и размышляла. Была ли она права, уйдя из журнала? Какое-то время эта работа была ей просто необходима. Но теперь уже нет. С другой стороны, не потеряла ли она понимание своего места в жизни? Да, в какой-то степени она сделала это из-за Люка, но главным образом все же для себя. Да, она хотела быть свободной, чтобы не разлучаться с Люком, и, кроме того, она уже несколько лет назад переросла уровень статеек, которые ей приходилось писать для журнала.
Кизии хотелось еще раз все подробно обсудить с Люком, но он ушел на целый день. Позвонить Алехандро? Но нельзя же отрывать его от дел. У нее появилось неприятное чувство, будто она заблудилась в тумане и не знает, в какую сторону идти. Нет, хватит, решение принято, и следует с ним примириться. Действительно, все просто: Мартин Хэллам умер, и с журналом покончено навсегда. Кизия поднялась из-за стола, потянулась и решила: «Пойду погуляю». Внезапно она почувствовала себя свободной от старого, давно надоевшего бремени. Тяжесть Мартина Хэллама окончательно соскользнула с ее плеч. Она теперь новый человек. Она будет писать то, что ей хочется, а не рыться в отбросах общества в поисках горяченьких тем. Легкая усмешка появилась на ее губах, в глазах зажегся озорной огонек.
Был серый ноябрьский день, в воздухе ощущалось приближение зимы. Кизия вытащила из стенного шкафа старую куртку на овечьем меху, надела высокие, сделанные на заказ сапоги и аккуратно натянула поверх них джинсы. В кармане куртки откопала красную вязаную шапочку и взяла с полки пару перчаток. Обмотала шею длинным шерстяным шарфом.
Она направилась прямо в парк. Какой чудесный день! Время ланча еще не наступило. Можно купить какой-нибудь еды и устроить себе пикник на природе… Но она отказалась от этой мысли. Купила только маленький пакетик жареных каштанов у ворчливого старика, тащившего дымящуюся тележку по Пятой авеню. Уходя, Кизия помахала ему рукой — в ответ он растянул губы в беззубой улыбке. Славный, подумала Кизия. Все люди стали вдруг славными, будто переродились вместе с ней.
В парке было очень хорошо и тихо. Кизия уже прошла половину каштановой аллеи, когда случайно посмотрела вперед: какая-то женщина споткнулась и упала почти под ноги старой кляче, которая везла через парк ободранный двухколесный экипаж. Несколько мгновений она лежала неподвижно. Кучер натянул поводья, и экипаж резко остановился. Лошадь, казалось, даже не заметила появившегося перед ней препятствия. Все, что Кизия смогла разглядеть, — это шуба из темного меха и светлые волосы. Она нахмурилась и ускорила шаги, на ходу запихивая пакет с каштанами в карман куртки, потом побежала, увидев, что кучер спрыгнул, все еще держа вожжи в руках. Женщина зашевелилась, встала на колени и вдруг резко качнулась вперед прямо под лошадиные копыта. Лошадь дернулась, испугавшись этого движения. Возница быстро схватил женщину за плечи и оттолкнул в сторону. Она тяжело осела на мостовую, на этот раз на безопасном расстоянии.
— Ты что это вытворяешь? Совсем с ума спятила, идиотка! — Глаза кучера, казалось, сейчас вылезут из орбит от ярости — он все еще сдерживал лошадь. Сидящая женщина молча потрясла головой. Кучер забрался на козлы, успокаивающе поцокал на лошадь, последний раз погрозил пальцем и выругался: — Дура набитая! — Не получив ответа, дернул вожжи, и кляча снова потащилась по своему маршруту, настолько привычному, что даже взрыв бомбы под ногами не смог бы заставить ее свернуть с наезженной за многие годы колеи.
Женщина опять потрясла головой — ее пушистые волосы рассыпались по плечам, — завозилась и снова стала на колени. Кизия преодолевала последние метры, пытаясь понять, почему же та упала. Может, лошадь задела ее? За это время пострадавшая успела стащить с себя шубу и бросила ее рядом на мостовую. Довольно дорогая норка… Кизия подошла и услышала легкий кашель. Тут женщина наконец повернулась — и Кизия резко остановилась, пораженная: это была Тиффа-ни, но в каком виде! Лицо худое, изможденное, глаза до того опухли, что превратились в щелочки, скулы четко проступили над запавшими щеками, вокруг рта и под глазами пролегли болезненные тени. Полдень еще не наступил, а она уже была совершенно пьяна.
— Тиффани? — Кизия опустилась рядом на колени и пригладила растрепанные волосы. Тиффани была не причесана, на лице ни малейших следов косметики. — Тиффи… это я, Кизия.
— Привет. — Тиффани безразлично смотрела перед собой. — А где дядя Ки?
«Дядя Ки»… Тиффани имела в виду отца Ки-зии. «Дядя Ки»… Как долго она не слышала этого имени. Дядя Ки… Папа.
— Тиффи, тебе больно?
— Больно? — Казалось, Тиффани не поняла вопроса.
— Эта лошадь, Тифф. Она сбила тебя?
— Лошадь? — В глазах Тиффани мелькнул огонек узнавания, и она улыбнулась с детским задором. — Ах, лошадь! Нет. Я катаюсь все время. — Она с трудом поднялась, отряхнула руки и натянула черную норковую шубу. Посмотрев на ноги Тиффани, Кизия увидела порванные серые чулки и заляпанные грязью черные замшевые туфли. Под шубой Кизия заметила черную бархатную юбку и белую атласную блузку с несколькими рядами серого и белого жемчуга. В общем, совсем неподходящий наряд для прогулок по парку и для этого времени суток. Кизия подумала, что Тиффани, возможно, не ночевала дома.
— Куда ты идешь?
— К Ломбардам. Ужинать. — Так вот оно что! Кизия тоже получила приглашение на этот прием, но отклонила его несколько недель назад. Но ведь прием у Ломбардов был прошлым вечером. Что же произошло с тех пор?
— Давай-ка я отвезу тебя домой. Внезапно Тиффани посмотрела на подругу с подозрением.
— Ко мне домой?
— Конечно. — Кизия старалась говорить беззаботно, а сама в это время крепко поддерживала Тиффани под локоть.
— Нет! — пронзительно закричала Тиффани. — Только не домой! Нет… — Она вырвалась из рук Кизии, споткнулась, и ее тут же стошнило. Она снова опустилась на мостовую, угодив полой шубы в лужу блевотины, и заплакала.
