На одной ноге ведь далеко не ускачешь…
— Но вы поскакали помогать, а не из дома, как экономка, — сказала я.
Девушка фыркнула.
— Вы меня оскорбляете таким сравнением, Глафира Андреевна.
— Прошу прощения. Я не хотела.
— Ничего страшного, я не настолько обидчива.
Может, она собиралась сказать что-то еще, но вместо этого взвизгнула. Да и я сама, признаться, подпрыгнула, когда у подножия лестницы в полутьме шевельнулась женская фигура.
— Что случилось? — донесся встревоженный голос Стрельцова.
— Ничего, барышни переволновались, вот и шарахаются от собственной тени. — Марья Алексеевна сделала волшебный огонек ярче, осветив поклонившуюся… как же ее звали, ту женщину, что осталась первой сидеть с покойницей? — Что тебе, милая? — спросила генеральша.
— Прощения просим, барыня, узнать, не случилось ли чего, может, помочь надо. Шумели…
— Стол опрокинули, от свечи штора занялась, вот и шумели. Все в порядке, ступай.
Женщина снова поклонилась и исчезла в полумраке лестницы.
— Кстати о свечах, надо бы зажечь, магией долго не посветишь, — заметила генеральша.
Однако Вареньку беспокоило совсем другое.
— Зачем вы перед мужичкой отчитываетесь? Не ее это дело, что у господ происходит, пусть хоть весь дом сожгут, как… — Варенька осеклась и покраснела.
— Как кто? — полюбопытствовала я.
Она покраснела еще сильнее.
— Неважно. К слову пришлось… о пожарах.
— Надо же, а в мое время девиц от подобных рассказов берегли, — с невинным видом сказала Марья Алексеевна. — В житиях святых-то точно ничего подобного не встретишь. А что до «отчитываться»… Прислуга, да и мужики — не ожившая мебель, как бы нам ни хотелось ее такой видеть. У них есть глаза, уши и языки. А еще суеверия и воображение. Если будут болтать, что Савелий сбежал, — полбеды, это разве что кузену твоему в его расследовании помешает. Но, если придумают, будто какая нечисть дом подожгла или от черного колдовства пожар случился, худо будет. Поэтому, графинюшка, запомни: иногда лучше и черни часть правды сказать, чтобы потом самой спокойнее было.
Варенька поджала губки, явно разобидевшись на поучения. Марья Алексеевна не обратила на это внимания — или сделала вид.
— Открывай кладовку, Глаша. Надо бы и сейчас укутаться, и найти во что потом переодеться, а то у графинюшки вон губы синие, кабы не простыла.
— Да лучше простыть, чем ходить в чужих обносках! — возмутилась Варенька.
— Если я забуду, постарайся сама не забыть на ночь дать ей малиновой наливки и горячего чая. — Генеральша словно не заметила ее возмущения.
— И наливку я не буду, не пристало барышне хмельное пить!
— Не хочешь — не пей, — благодушно согласилась Марья Алексеевна. — Парегорик-то не в пример вкуснее, с опием-то да на спирту.
Варенька открыла рот. Снова закрыла. Я не стала ждать, когда она найдет ответ — и найдет ли его вообще, открыла кладовку. Полкан, который все это время шел следом, проскользнул внутрь. Кажется, он хотел сделать это осторожно, но с его размерами получилось не слишком деликатно.
— Фу, пылью пахнет, — сморщила носик Варенька.
— А от нас — гарью, — резонно заметила генеральша.
Полкан деловито устремился вглубь комнаты. Обошел несколько сундуков, перепрыгнул пару и остановился в углу. Залаял.
— Что там, мальчик? — спросила я.
Марья Алексеевна сунула мне в руки связку ключей со стены, о которых я совершенно забыла. Пришлось перебрать с полдюжины, прежде чем один подошел к сундуку, на который лаял Полкан. Я распахнула крышку, волшебный огонек повис над моей головой, помогая разглядеть содержимое.
Свечи. Я подняла одну, чтобы рассмотреть, и следом потянулись другие. Оказывается, они были связаны шпагатом, продетым через верхнюю часть свечи, по двенадцать штук. Восковые, от них до сих пор исходил легкий аромат меда и прополиса, перебивающий даже запах гари, пропитавший мою одежду. Тоньше привычных мне — сантиметра полтора в диаметре.
— О, давай-ка их сюда, — обрадовалась генеральша.
Я отдала ей связку.
— Вот это мы и возьмем, а остальное пусть лежит пока. Нечего Глашу разорять.
— А в нашем доме всегда светло, — мечтательно вздохнула Варенька. — Даже когда нет гостей. А уж когда батюшка дает бал, в зале светло как днем.
Она смутилась под внимательным взглядом генеральши и добавила:
— Меня там не было, конечно, но как-то удалось подглядеть в дверную щель. Так красиво! Дамы в ярких платьях, словно диковинные птицы из заморских стран, драгоценные камни так и сверкают. Кавалеры все такие изысканные. Я должна была выйти в свет осенью, а вместо этого…
Она сникла.
— Так и выйдешь, до осени еще сколько времени. — Марья Алексеевна погладила ее по плечу.
Девушка вздернула носик.
— Нет, батюшка сказал, что не вернусь в столицу, пока и думать не забуду о Лешеньке. А я никогда не перестану о нем думать!
— Я на своем веку столько видела этих «никогда» и «вечно», что всех не упомнишь. А вот что действительно никогда не изменится — так это то, что для барышни с хорошими манерами и светлой головой достойная партия всегда найдется, — вздохнула генеральша.
— Не нужна мне никакая достойная партия! — Она разрыдалась.
— Ну будет, будет. — Генеральша обняла ее, гладя по спине. — На все воля божия.
Пока она утешала плачущую девушку, я начала перебирать связки свечей — есть ли внутри еще что-то? Похоже, нет. Весь немаленький сундук, метр шириной и не меньше полуметра высотой, был заполнен свечами, аккуратно проложенными бумагой. Видимо, это и есть те два пуда, которые упоминались в моем сне.
— Ну вот, со светом разобрались, осталось теперь с одеждой разобраться. — Марья Алексеевна огляделась. — Тебе, Глаша, скорее всего, Граппины вещи подойдут. Бедняга всю жизнь страдала, что не может пополнеть, и ты сейчас тоненькая, будто тростиночка. Ну ничего, откормим, дай время. — Прежде чем я успела что-то ответить, она добавила: — А тебе, Варенька, наверное, Глашины старые вещи сгодятся, если они сохранились, конечно.
— Да я лучше буду мокрой ходить, чем в чужих обносках, — возмутилась графиня.
— Вольному воля, — неожиданно спокойно ответила Мария Алексеевна. — Если считаешь, будто красный нос и сопли подходят барышне больше чужих обносков.
— Мне не холодно, — простучала зубами девушка.
Даже если бы у нее не посинели губы, я бы ей не поверила. Днем мне показалось, что в кладовой жарко и душно,
