но сейчас, в мокром платье, которое противно липло к телу, зуб на зуб не попадал. Как бы не простыть. Разберемся с одеждой и немедленно наведу чая с медом. Да и насчет наливки, пожалуй, генеральша была права.
— Вот и хорошо. Значит, не мерзлячка, — перебила она ход моих мыслей. — Когда в свет выйдешь, пригодится.
Варенька вопросительно посмотрела на нее, и генеральша пояснила:
— В столице-то не первый год барыни на балы прозрачные платья носят, а чтобы уж точно ничего не скрывали, сорочки водой мочат.
Варенька залилась краской.
— Что вы такое говорите! Это же бесстыдство самое натуральное!
— Может, оно и так. Да это ж нам, старикам, пристало о бесстыдстве рассуждать. А барыням молодым себя показать во всей красе, пока не увяла. Тем более что тебе показать есть чего уже сейчас, а через годок и вовсе расцветешь.
Графиня стянула на груди покрывало, а Марья Алексеевна безжалостно продолжала:
— Вот кому бог пышных форм не дал, тем худо. Им, чтобы не позориться, приходится накладные бюсты из воска заказывать. Да такие, чтобы каждая веночка выписана была.
Я мысленно хихикнула: этак они скоро и до силикона додумаются. Но как в одних и тех же головах уживаются прозрачные платья с мокрым бельем и шок от слова «изнасилование» из уст барышни?
— А кто побогаче, те еще пружины хитрые под эти восковые груди ставит, чтобы колыхались, будто от дыхания.
— Вы смеетесь надо мной, да? — жалобно спросила Варенька. — Я ничего такого не видела, когда…
— Подглядывала? — хмыкнула генеральша. — А много ли тебе удалось разглядеть?
Девушка явно смутилась, но тут же снова задрала подбородок.
— Слышала бы вас моя маменька!
— А и слышала бы — подтвердила, она ведь еще выходит в свет. Сама, конечно, так не одевается, не молодушка уже. Но и она скажет, что нынешние моды такие, срам сплошной, ну да я, наверное, просто стара, чтобы их понять. Мне не веришь, кузена спроси, он на балах бывает. Не хочешь старье носить — привыкай сверкать прелестями.
— Да я со стыда сгорю разговаривать о таких вещах с кузеном!
— Оголяться не стыдно, а говорить об этом стыдно?
— Оголяться я не собираюсь! — Она плотнее подтянула покрывало. — Так уж и быть, давайте ваше старье.
Мне потребовались все силы, чтобы не расхохотаться. Пришлось отвернуться и сделать вид, будто я занята изучением сундуков.
Полкан, который все это время смирно сидел у моих ног, оживился, поскакал в глубь кладовой. Остановился у сундука, гавкнул, обернувшись ко мне. Наверное, будь я дома, я бы удивилась, а то и испугалась, настолько умен был пес. Но в этом чужом мире кто знает, что правильно, что нет… Дома я бы в магию не поверила, а тут она кажется нормальной.
Я открыла сундучок, на который указал Полкан, вынула оттуда платье. Жемчужно-серое, верх рукавов собран фонариком, отрезное под грудью. Насколько я могла судить, оно было сшито по относительно новой моде: в чем-то подобном сегодня — боже мой, только сегодня! — приезжала княгиня Северская.
Варенька оживилась.
— Очень милое платьице. Оказывается, ты не всегда одевалась так плохо, как сейчас. Маменька бы сказала, что барышне не годится так себя запускать.
Я мысленно хмыкнула. Кое-что не меняется. Женщина должна радовать глаз, и неважно, есть ли у нее желание и силы на это. Будь на месте графини взрослая женщина, я бы за словом в карман не полезла, но пятнадцатилетней девочке, у которой всех забот — любови да наряды, бесполезно что-либо объяснять.
— Расцветка, конечно, скучновата, — продолжала щебетать Варенька.
— Барышне не пристало наряжаться, будто почтенной даме, — заметила Мария Алексеевна. — Барышне к лицу простота и скромность. Вот выйдешь замуж, сможешь носить яркие цвета и драгоценности.
— Я не выйду замуж! Если родители не передумают, в монастырь уйду!
— Да там точно будет множество новых платьев самых модных расцветок, — не удержалась я.
Графиня попыталась топнуть и едва удержалась на костылях.
— Не смейся надо мной! Почему ты сегодня весь день говоришь мне гадости?
— Что за гадости? — поинтересовалась Марья Алексеевна, забирая у нее платье. Встряхнула его. — Как удачно, тебе будет почти впору.
— Я не буду повторять это, — сухо произнесла Варенька. — Мне кажется, коротковато.
— Главное, что по лифу в самый раз. А длина — не беда, отпорем от чего-нибудь кружево да пришьем. Глаша-то у нас, не в обиду будь сказано, совсем невеличка.
Варенька снова выпрямилась, задрала носик, явно гордясь, что в свои пятнадцать даже чуть выше меня. Впрочем, если она пошла в ту же породу, что и кузен, неудивительно. Тот вообще здоровенный лось, залюбуешься.
При этой мысли щеки зарумянились. Зато согрелась, хихикнула я про себя.
В том же сундуке нашлись сорочки — простые, льняные, но почти новые — и хлопковые чулки. Марья Алексеевна помогла Вареньке аккуратно завязать все в одну из сорочек, чтобы не промочить и не испачкать. Полкан, будто поняв, что с этим сундуком мы закончили, проскакал в дальний угол к очередному.
Я раскрыла его и поняла, что платье, которое сейчас на мне, тоже наверняка принадлежало не Глаше, а Агриппине, ее тетке. Слишком уж похоже оно было на те, что лежали в сундуке. Коричневое, серое, черное… Носила ли старуха траур или просто считала, что в ее возрасте уже не до нарядов? Фасоны-то были явно времен ее молодости. Или это были платья Глашиной матери? Но замужним дамам полагались яркие цвета, богатая вышивка и драгоценности, а в этом сундуке глазу не на чем было остановиться. Впрочем, если сравнить с тем, что лежало в моей комнате…
Я развернула платье из черной фланели.
— Пожалуй, это будет уместно, учитывая траур, — заметила я.
Не то чтобы я скорбела по Глашиной родственнице, но репутация у меня здесь и так не очень, усугублять, пожалуй, не стоило.
— Черный тебе очень пойдет. Подчеркнет бледность и изящество, — прощебетала Варенька.
Я мысленно хихикнула: в мое время никому бы не пришло в голову подчеркивать бледность.
— Только, может, поискать другой фасон. — Она перекосилась над сундуком, опираясь на один костыль и начала перерывать вещи свободной рукой. — Честно говоря, все это совершенно никуда не годится. Такое даже моя тетенька, старая девица, не носит. Только бабушка.
— Меня-то точно никто не перепутает с бабушкой, —
