войскам был отдан приказ вернуться на плацдармы. Мы потеряли 250 танков, больше чем за все дни войны. Противник потерял 50 машин.
11.00: когда стало ясно, что наше наступление безнадежно увязло, я позвонил в штаб Второй армии и попросил позвать генерала Мамуна. Начальник его штаба сказал, что он отдыхает. Командиры урывали возможность поспать, когда могли, но обычно не во время боя, и, как правило, они подходили к телефону, когда им звонили из Генштаба. Я не настаивал, чтобы его разбудили.
13.00: в Центр 10 прибыл президент. Когда ему доложили о судьбе операции, он приказал мне ехать на фронт, чтобы поднять боевой дух солдат. Не прошло и часа, как я уже был на пути к каналу в третий раз.
16.00: я приехал в штаб Второй армии на передовой и попросил позвать Мамуна. Мне сказали правду. У него произошел нервный срыв, и он слег. Когда все утро стали приходить донесения об отражении наших атак и растущих потерях среди его солдат, ему было все труднее их принимать. Вдруг он упал в обморок. С того момента он лежал в постели, в сознании, но неспособный выполнять свои обязанности.
Я пошел навестить его. Мамун хотел сесть, но врач у постели не позволил ему это сделать. В нескольких словах врач на ухо сказал мне, что Мамуна надо эвакуировать; он нуждался в услугах специалиста. Но когда я предложил Мамуну поехать в госпиталь Маади для лечения, он стал умолять меня позволить ему остаться с его солдатами: утром ему будет лучше и он сразу же вернется к исполнению своих обязанностей. Я отказался это разрешить; но в ответ на его просьбу отложил эвакуацию до следующего дня, пока мы не увидим, как он себя чувствует. (Его состояние не улучшилось на следующий день, и он находился в госпитале еще какое-то время после заключения соглашения о прекращении огня).
Затем я занялся сбором остатков его армии. Я спешно созвал совещание офицеров штаба Мамуна, обсудил с ними оперативное положение и передал приветствие и ободряющее послание президента. Я позвонил командирам дивизий на передовой и передал эти послания им. Я также сказал генералу Ораби, командиру 21-ой бронетанковой дивизии, что намерен немедленно поехать на Синай, чтобы увидеться с ним. (Ораби не советовал мне делать это, говоря, что скоро стемнеет и мой водитель заблудится, а поле боевых действий – неподходящее место для начальника Генштаба. Но я настоял на своем. Восстановление ресурсов и боевого духа было неотложной задачей).
17.00: покинув штаб 2-й армии, я направился на юг к ближайшему мосту. Когда я подъехал, артиллерия противника еще вела обстрел, а мост был разрушен. Я поехал к следующему мосту, но его убрали, чтобы избежать уничтожения при обстреле. Я никак не мог пересечь канал в центральном секторе.
Я решил вернуться в штаб Второй армии. Уже стемнело, и мы медленно ехали мимо бесконечного числа пропускных пунктов и пунктов проверки пароля. Не успели мы подъехать к разрушенному мосту, как противник возобновил обстрел. Мы рванулись вперед, лавируя между разрывами снарядов. Моя машина не пострадала, но в машину взвода охраны, идущую следом, попал снаряд, и один из солдат был ранен.
20.00: наконец мы вернулись в штаб Второй армии. Я вновь позвонил Ораби, чтобы объяснить, почему я не смог приехать и пожелать ему удачи. Затем я отправился в Каир.
23.00: Я вернулся в Центр 10 и сделал полный отчет Исмаилу.
Полночь: мне позвонил Президент, спрашивая о моей поездке. Я дал ему полный отчет о событиях этого злополучного дня.
* * *
Даже сейчас, через шесть лет, я не могу понять, почему было начато это наступление. Конечно, решение о нем принял президент Садат. После событий он утверждал, что сделал это, чтобы облегчить положение на сирийском фронте. Но это чепуха.
Египет мог бы заставить Израиль перебросить свои силы с Голанских высот на Синай только путем создания существенной угрозы безопасности Израиля. Ни в какой момент у наших войск такой возможности не было. Между нашими плацдармами и границами Израиля пролегли более 160 км открытой пустынной местности. Превосходство Израиля в воздухе не давало никакой возможности пройти по ней. Этот факт лежал в основе всего, и я подчеркивал это еще на моем первом заседании Совета обороны арабских государств в ноябре 1971 года. Это было столь очевидно, что Совет со мной согласился. Это резко ограничивает возможности Египта, но это так и будет, пока Синай оккупирован или демилитаризован, а израильтяне сохраняют превосходство в воздухе.
Но разве мы не могли заставить Израиль перевести свою бронетехнику с Голанских высот на Синай? Нет, не могли. На Синае у Израиля было восемь бронетанковых бригад, более чем достаточно, чтобы отразить любое наступление египетских войск.
Также объяснение Садата не согласовывалось с выбором времени наступления. К 12 октября положение на сирийском фронте уже начало стабилизироваться. Начиная с 11 октября две иракские дивизии – одна бронетанковая и одна механизированная начали участвовать в боевых действиях. 13 октября прибыла иорданская бронетанковая бригада (за ней следом вторая бронетанковая бригада), что обеспечило достаточную поддержку.
Наконец, если нашей целью было оказание помощи Сирии, почему мы не отвели 21-ю и 4-ю бронетанковые дивизии на их обозначенные резервные позиции на западном берегу, как только была отбита наша атака?
Должно быть какое-то другое объяснение решения президента. Только он сам знает, какое именно.
Израильская САУ М107 ведет огонь с позиции на Голанских высотах. 11 октября
Понедельник 15 октября
Худшее было еще впереди. Этим утром на нашем экране ПВО в Центре 10 мы увидели точку, которая быстро перемещалась на север над зоной канала и в сторону дельты Нила. Мы знали, что это было. Мы уже видели это раньше. Приблизительно в 13:30 13 октября, когда мы вели последние приготовления к нашему обреченному на провал наступлению, такая же точка появилась в том же месте. Я наблюдал за ее движением в течение нескольких минут, затем позвал генерала Фахми, чтобы спросить, почему наши расчеты ЗРК позволяли этому объекту летать над нами. Его ответ содержал данные о высоте и скорости полета объекта: скорость более ЗМ и высота более 32 км. Тогда мы поняли, что это был самолет SR-71А, американский разведывательный самолет, аналог МиГ-25.
Во время того первого полета его камеры слежения должны были зафиксировать достаточно данных, чтобы квалифицированные аналитики многое узнали о переправе наших танковых дивизий через канал. Второй полет даст им знать, что теперь на западном берегу практически
