«Я так люблю М.Б., что готова продать душу, лишь бы он всего один ра…» – начал читать он. Дальше с полдюжины слов были жирно закрашены фломастером. Похоже было, что кто-то, сделав запись в дневнике, зачеркнул ее, вырвал страницу и, скомкав, бросил под кровать или под стол, откуда ее после заботливо выудил Тухломон.
«Кто это? Неужели Ирка?» – подумал Мефодий.
Однако испытал он при этом не радость, а беспокойство и вину. Интуиция подсказывала, что бумажка все-таки Иркина. А значит, Тухломон, упорный, как прилипшая к подошве жвачка, последовательно подбирал ключик к Иркиному эйдосу. Разумеется, это всего лишь бумажка, не документ, не отречение, но бумажка крайне опасная.
В замешательстве Мефодий протянул руку, чтобы схватить розовый лист, но прежде, чем он это сделал, комиссионер резво отпрыгнул.
– И-и, нет! Думаешь, я совсем дурак? Я тебе эту бумажку отдам, а ты ее раз – и фьють! Не отдам, и всё тут! – крикнул Тухломон, мгновенно переходя на «ты». Должно быть, решил, что нужный момент уже наступил.
– Отдашь как миленький! – сказал Мефодий, прикинув, чем можно на него нажать. – Согласно постановлению канцелярии № 7 от 4.11.4512 года от сотворения мира все компрометирующие материалы подобного рода подлежат немедленной сдаче в отдел. Несдавшему грозит ссылка в Тартар сроком до тридцати веков. Следовательно, как ни крути, это бумажка все равно попадет ко мне.
Он надеялся загнать комиссионера в тупик, но Тухломон лишь хитро осклабился и противненько, с какой-то заговорщицкой фамильярностью захихикал:
– Ты не сумлевайся, Мефодий Игоревич. Хоть и простые мы духи, темные, а законы, поди ж, получше тебя знаем. Бумажонку мне сдать придется, это верно, да только вот куда сдать? Отделы-то разные могут быть. Захочу – Улите отдам, а захочу – тому же Лигулу отошлю-с. Он теперь сердит – рад будет обеими руками за этот клочок ухватиться… Ну что, съел?
Буслаев ощутил, что аргументы комиссионера неуклонно загоняют его в угол. Показывая, что сдается, Мефодий поднял обе руки над головой.
– Хорошо, – сказал он убито. – Признаю, что ты крепко взял меня за глотку, Тухломон! Как насчет поторговаться? Что ты хочешь за эту бумажонку?
Удивленный тем, как быстро его противник сдал позиции, Тухломон, морально приготовившийся к длительной осаде, мигая, почесал переносицу. Мефодий с радостью ощутил, что прежде комиссионер лишь зондировал почву, шантажировал, соображая, чем можно поживиться, и сам еще толком не знал, что потребовать. Теперь же в его водянистых глазках загорелась неприкрытая жадность. Тухломон определенно опасался продешевить.
– Э-мю-э-э… Я много чего хочу! Так вот просто, за здорово живешь не отдам! Бумажка мне, чай, не даром досталась! – промямлил он, потирая ладони. – Во-первых, стало быть, я хочу твой эй…
– Стоп! – перебил его Мефодий. – Никаких «эй» я тебе не дам, само собой. Я предлагаю свою цену! Что ты скажешь о перстне Фаруха, который вызывает джиннов? Тому, у кого этот перстень, раз в десять лет повинуются тридцать тысяч духов. Тридцать тысяч!
Комиссионер недоверчиво уставился на Мефодия. Дело в том, что тот описывал теперь любимый перстень Арея, с которым Арею, вне всякого сомнения, не очень хотелось расставаться. Буслаев только руками развел: мол, что тут поделаешь, прижал так прижал.
Тухломон задумчиво пожевал губами.
– Это заманчиво, но я, право, не знаю, – сказал он, ломаясь точно красна девица. – Позвольте-с сперва взглянуть на перстенечек. Уж больно неожиданно.
Мефодий зорко оценил расстояние. Тухломон маячил у двери кабинета. Нет, пока не достать.
– Отчего же не взглянуть? Взглянуть – это можно. – Он открыл верхний ящик стола Арея и поманил Тухломона к себе.
Когда комиссионер, от жадности утратив бдительность, наклонился к нему, Мефодий перехватил футляр с мечом и, не имея времени достать меч из футляра, футляром двинул Тухломона по затылку. Артефакт есть артефакт. Комиссионер тонко завизжал, как поросенок. Мефодий вырвал у него из рук розовый лист и, разорвав его на мелкие клочки, сжег над свечой.
Тухломон с воплем бросился животом на стол, пытаясь завладеть хотя бы пеплом, но не успел. Открыв футляр, Буслаев схватил с бархата меч.
– А теперь вон! Ну! – страшно крикнул он, едва узнавая свой голос.
Меч нетерпеливо рванулся в его руке. Еще мгновение, и он разрубил бы пластилинового человека на две неравных части. Пискнув, Тухломон выскочил за дверь и, спотыкаясь, кинулся бежать. Мефодий понял, что на этот раз поле боя осталось за ним.
Бывший меч Древнира, давно ставший мечом мрака, дрожал и бился у него в руке. По тусклому лезвию пробегала рябь. Зазубрины нехорошо скалились. Меч злился на Буслаева за то, что ему не удалось разрубить Тухломона.
– Утихни, дружок! Тебе бы не понравилось! Крови нет, ничего нет, пластилин один! – сказал Мефодий и торопливо вернул меч в футляр, пока тот сгоряча не сделал ему харакири. От своенравного артефакта этого вполне можно было ожидать.
* * *
Вскоре, как Арей и предупреждал, прихромала Мамзелькина с безразмерным провисшим рюкзаком на спине. Если бы не зачехленная коса, можно было бы подумать, что она собирает пивные бутылки в скверах. Не найдя Арея и Улиту, Мамзелькина обиделась и загрустила, однако бочонок с медовухой обнаружился на обычном месте, и Аида Плаховна заметно утешилась. Позванивающая коса стала в угол.
– Ну что, брат Мефа? Сердечко-то дрыг-дрыг? Эйдос-то крылышками цвиг-цвиг?.. – пошутила она, зачерпывая медовуху чашей. – Подсядь ко мне, поболтаем. Не боись, болезный, четыре, четыре, я на перерыве…
Буслаев осторожно опустился на диван рядом со старухой. На ногах у Мамзелькиной были обычные разношенные кроссовки белого цвета. Один шнурок был короче и потому, вероятно, зашнурован через дырку. Почему-то эта бытовая, очень заурядная деталь особенно поразила и напугала Мефодия. Ему проще было бы, если бы вместо кроссовок он видел кости.
– Как выглядит приемная Лигула в Тартаре? Ты там бывала? – спросил он, отвлекая себя от нехороших мыслей.
– И, милбй, где я только не бывала! Откуда только народец не кашивала! – ухмыльнулась Аида Плаховна. – Уж и не знаю, можно ли ее приемной-то назвать? Это такой узкий длинный коридор, весь заставленный старыми пустыми стульями и с одной-единственной комнатой в конце.
– Комнатой с пауками? – рассеянно спросил Мефодий.
– С чем, с чем? – цепко переспросила Мамзелькина.
Буслаев встревожился. У него возникло ощущение, что он сейчас произнес какое-то опасное для него слово.
– Ну это из Достоевского. Свидригайлов опасался, что вместо вечности будет тесная комната с пауками, – поспешно объяснил он.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
