и Жанлис достигла возраста, в котором женщина приобретает особый шарм и чувственность. Она тихо застонала, снова прикрыв глаза.
— Мой конь ещё в твоей конюшне? — поинтересовался Эйв мягко.
Жанлис хихикнула, потянулась кошечкой:
— Пока нет, — улыбнулась порочно, — но его там ждут.
Эйв хмыкнул.
— Трискота, — пояснил настойчиво, но ласково.
Женщина посерьёзнела:
— Да. Конюшня заперта, но я могу позвать слугу…
— Не надо.
Вот как раз слуг звать не надо.
— Откуда он о тебе узнал?
— Кто?
Эйв многозначительно не ответил. Вдовушка догадалась сама. Испуганно приподнялась на округлом локотке, глаза её расширились от страха.
— Я не знаю, — зашептала горячо, — я не знаю… Мой принц, я… они грозились убить меня. Они убили на моих глазах Мишлена, моего кондитера. Они…
— Тише-тише, — он коснулся губами её лба, — всё хорошо. Я тебя не виню.
И тут заметил что-то, неприятно его поразившее. Приподнял край её кружевного рукава. Его брови сдвинулись, а дыхание резко изменилось. Жанлис всхлипнула и застенчиво закрыла жёлтый синяк кружевом. Эйв скрипнул зубами.
— Вы голодны, мой принц? — шепнула она. — У меня есть сюрдюк в брусничном соусе и…
— Я ел.
Она уже взяла в себя в руки, расправила плечи, приподняв одно так, что сорочка соскользнула с перламутрового плечика, и шепнула:
— Голод может быть разным…
— Я тяжело ранен, и мой жеребец, как ты выразилась, сегодня не намерен покорять чужие конюшни.
Жанлис тонко улыбнулась, её рука скользнула по его животу и уличила принца во лжи. Эйв поднялся. Он не считал необходимым оправдываться за враньё.
— Когда они к тебе пришли?
— На третий день после переворота.
Быстро.
Их было девятнадцать. Девятнадцать женщин, кому принц в тот или иной период жизни дарил себя, драгоценности, цветы и прочие знаки своей милости.
— Куда ты слуга должен был отнести информацию о том, что я к тебе пришёл?
— В замок Неупокоенных Душ. Сейчас там резиденция коро… герцога Ширана.
Ложь. До замка скакать часа три, а то и четыре, если скакун не сильно быстроног. Герцог не мог бы так рисковать. Должен быть связной.
— Мой принц, — прошептала Жанлис, глядя на него из-под ресниц, — я всего лишь женщина, меня никто не посвящал в государственные или военные тайны. Но я так соскучилась по вам! По тебе…
Она на коленях подошла, проминая матрас под шёлковой простынёй, обняла его, приникнув к крепкому телу, расстегнула его жилетку, рубашку, коснулась губами груди, обвила руками пояс. Эйв почувствовал кожей пышность женской груди. В паху снова заныло. Стало жарко.
Эйв погладил женщину по макушке, наклонился, поцеловал в светлую ниточку пробора.
— Завтра, — прошептал севшим голосом. — Я вернусь завтра, Жанлис. Сейчас мне нужно спешно уходить.
Она запрокинула лицо, приоткрыв пунцовые губы и ожидая ласки. Эйв чмокнул их, рассмеялся и покинул спальню через окно, оставив любовницу разочарованной. Наклонился, подобрал камушек, размахнулся и швырнул. Звякнуло стекло. Фонарь погас. Эйв отошёл в глубокую тень, в самую гущу жимолости, и замер.
И ещё раз усмехнулся, когда, спустя минут двадцать или тридцать, по Русалочьей улице поскакал всадник по направлению к выезду из города.
Эх, Жанлис, Жанлис…
Принц подпрыгнул, схватился за жестяное навершие кирпичной стены, перемахнул на землю обители, подождал ещё какое-то время, чутко вслушиваясь, и, не услышав ничего подозрительного, шагал мимо надгробий.
Он не осуждал её. В конце концов, кто ей Эйв? Муж, брат, жених? Для чего ей хранить ему верность? И всё же мужское тщеславие было несколько потревожено тем, как легко его продали. Речь шла не о страхе, хотя определённо Жанлис сначала основательно напугали. И даже избили, вероятно. Ну, не избили, а просто схватили грубо, оставив синяк на нежной коже. Но Эйв пробрался тайно, и при желании любовница могла просто не сообщать о его визите…
Принц шёл, пиная мелкие камушки, слушая вопли ночных козлят, доносившиеся с берега реки, рассматривал могилы и могильные каменные шары. Некоторые из них уже замшевели, ушли в землю почти целиком, другие ещё возвышались над травой, кто наполовину, а кто и целиком, поблёскивая полированными гранитными бочками, которые огибали два медных круга сложенной восьмёрки — защита от демонов.
Интересно, сколько таких шаров под землёй?
Итак, что мы имеем? Если Ширан узнал про Жанлис, то, вероятнее всего, про остальных восемнадцать женщин он тоже знает. Может, не про всех, но вероятность слишком высока, чтобы рисковать. Если Жанлис продала принца, а можно не сомневаться, что именно продала, значит, Ширан знал подробности той ночи уже на третий день. Тогда почему не нашёл Эйва? Должен был. Он знал уже, что наследник в ночь переворота был на Русалочьей улице. Должен был обратить внимание на доклады тех отрядов, которые рассредоточены были поблизости, и всяко должен был узнать, что один из них столкнулся со странным человеком на Сорочьей улице. И примерное место, где моряк, напомнивший им наследника, от них оторвался.
Почему Ширан не искал там?
Эйв замер, сражённый догадкой. На Сорочьей улице в ночь переворота стоял не муреновский полк, не люди Ширана. Они просто не доложили, побоявшись гнева герцога. Или доложили, но не Ширану, а своему командующему.
Кому?
Чей это был полк?
Принц пытался отгадать этот ребус. Форма была муреновская, но это не были муренцы. Это точно были не они. Какой же он идиот! Южане не были бы настолько беспечны!
Принц стиснул зубы. Эх, если бы он тогда догадался… Пара слов, пара фраз и он бы знал сейчас наверняка, чей это был полк, а, значит, знал бы — кто из пятерых возможных приближённых предатель.
Городской голова. Генерал столичной охраны. Полковник инфантерии. Мажордом дворца. Первый советник. Точно не полковник кавалергардов, иначе мальчишки не оказали бы сопротивления, пусть и запоздавшего, отчаянного в своей бессмысленности, но всё же случившегося. Значит, только пять.
Гулко зазвонили колокола. Два часа ночи — время полуночного демона. Считалось, что колокольный звон оберегает город от тёмной магии жалящих огнём.
Сейчас святые девы собираются на молитву, чертят таинственные знаки и молятся, своими песнопениями покрывая грехи сограждан. Эйв никогда и никому не разрешал отвешивать пошлостей в адрес святых дев. И сам относился к ним с глубокой нежностью. Особенно после того, как познакомился с Альсией, луноликой красавицей, которая так кротко и вдохновенно молилась после соития, что беспутный принц и сам стал ощущать благоговение перед религиозными обрядами.
А ещё у неё был поразительный голос. Дева всегда говорила с таким придыханием, что любая её фраза, пусть даже вопрос будет ли принц чечевичную похлёбку, звучала так, будто Альсию сейчас накроет оргазмом, и это крайне возбуждало Эйва.
