есть, и очень даже есть! Кто в мокрых штанах спит⁈
И в рубахе почему-то. Грязной, его рубахе. Шлепнула руку, которая сама собой полезла проверить — его или нет, и насколько грязная, и такая ли же она грязная под ней? И температуру, и синяки…
— Вы больны, доктор! Я… обследую, вот!
— Я тоже, — фыркнул он и, кряхтя, потянулся ее поцеловать.
И она смущенно потянулась в ответ.
* * *
Потом они полулежа хлебали ячменную кашу, кормили друг друга, ругаясь, кто больше болен и слаб, слушали ливень и бурю, обнимались. И все такое прочее. Штаны давно сушились у огня, вместе с рубахой.
Объевшийся подачками Бесенок пригрелся в ногах, в шкурах и громко мурчал — кто бы ждал такого шума от мелкого котенка.
— Знаешь, — сказала она тихо, глядя, как неистовые струи воды плачут по стеклу, — а я теперь тоже не смогу спать без тебя. Мне в темноте… кажется, что повсюду руки, которые тянутся ко мне.
— Эль…
Его даже судорогой передернуло от ее слов, он прижал ее плечо крепче, но не слишком, чтобы не задеть синяки на ребрах. Поцеловал в висок.
— Я не хотела говорить… Потому что ты боялся… Так боялся, что был готов обвинять себя до скончания века. А как мне жить с таким⁈. С тем, что ты себя обвиняешь? Вдруг заобвиняешься до смерти, как Бастьен, будешь несчастлив и несчастливым умрешь? И решишь, что тебе лучше быть дальше, только бы меня не расстраивать, и что ты не справишься?
— Эль!
Что он мог еще сказать, что это, как не упрек ему самому? Но что он может сделать с этим?.. Он бы очень хотел, но время показывает: он не всемогущ. А если не всемогущ, то что остается, как не дрожать над тем, кого снова можешь потерять?
— Ты ведь верил, что справишься, так верил! С дольменом вот например. Не сдался. С преподобным — тоже…
— Я успел только чудом, Эль.
— Но ведь успел! И было чудо. И хорошо. И забыли. Что ты говорил про тех, кто побывал за чертой жизни и смерти? Что надо просто жить?
— Но это не одно и то же, ведьма моя, — возразил Эдмунд. — Жить, когда тебе нечего больше терять, и жить — когда есть. Я был самонадеян и с дольменом, и со священником.
— И когда решил жениться на мне? — спросила она вдруг с обидой и отпрянула, чтобы посмотреть в глаза. И стало холодно. — Тоже скажешь, что недостоин, и уйдешь?
Эдмунд неловко почесал затылок: волосы снова развязались. О чем она вообще?.. Глуповато ухмыльнулся и выпятил грудь:
— Ну, я зашел куда дальше Бастьена.
— И тем хуже для тебя, если ты уйдешь! — вытянула она обвинительно палец. — Уйти, не появившись — это одно, но уйти, когда… когда я тебе даже пуговицы расстегивала…
Эль отползла еще дальше, теряя с себя шкуры и слезы.
— Это непростительно, вот! — и спрятала лицо в ладони.
Эдмунд потянулся, подгреб так нежданно-негаданно расстроившуюся ведьму, привлек к груди бережно, стал гладить по голове, спине, осторожно, чтобы не задеть повязку и швы:
— Ну, ведьма моя, ну кто сказал, что я ухожу? Куда я уйду от тебя? Что ты такое себе придумала?.. Ну что ты?..
И целовал по волосам, и в лоб, и по лицу. Да ведь он ради нее мчался через буррен, и едва не убил священника, а прядь собственных волос добровольно подарил камням — ересь какая! Кружил ее под окнами Падди, чтобы все видели, вез стекло в такую даль, и дурного котенка, что нагадил на порог утром. Да он все для нее сделает, проблема только в том, что этого однажды окажется недостаточно…
— Просто оно всегда так кончается, — размазала она ладонями слезы по щекам. — Если себя обвинять. Обвиняешь, обвиняешь, и решаешь, что будет лучше без тебя.
— Ну… — запнулся Эдмунд.
Он не знает как, но если ей это важно…Или — если она права… Может, хотя бы попробовать?..
— Ну, хорошо, я постараюсь. Себя не обвинять…
Эль встрепенулась мгновенно, мокрое ее лицо озарила улыбка, которую не портили даже заметно поджившие раны от веревок. Таки алтарь в пещере чем-то особенный. И этот компас. И она сама. И все, что говорит.
Или это просто лихорадка на него так действует, что разум затуманен.
— Просто помни, что то, что ты великолепный, не значит, что ты без предела. Даже у океана он есть — предел — но он же от того не переживает. Знай себе волны вьет. И вон — грозный какой и красивый.
Он засмеялся. Как у нее все просто-то. Он — великолепен?.. А еще в горячечном бреду она упоминала, что его любит.
— Мы ведь прежде рассказывали про страхи, и я тебя за руку держала, когда тебе снились кошмары — помнишь?..
Но это тоже не одно и то же. Потому что те кошмары не касались ее, и говорить о том, что не касается — проще. Хотя… в тот раз ему снилась и она. Пусть он и не сказал ей об этом. Но что, если она права?.. И истина настолько проста, что он не видел ее до сих пор?..
Думалось плохо. Но, может, это и к лучшему. Эдмунд тяжко вздохнул, не сдерживая, однако лукавства:
— Придется уж мне постараться, раз мы зашли так далеко и ты мне даже расстегивала пуговицы на…
И тут же получил болезненный втык в бок. И еще кулачком в грудь, и еще. Поймал их оба, заканчивая возню тем, что подмял под себя:
— Я помню, моя ведьма — воин. Ты и в девичестве была такой, Элоди Хейл?
Глаза ее сверкнули задорными чертиками, несмотря на то, что — наверняка — ребрам было больно.
— Вот закончится буря — и я тебе покажу. Ты верхом на коне, а я на Ромашке, до твоей стены.
— И что ты хочешь за победу? — прищурил он глаза.
Она ответила неожиданно серьезно:
— Чтобы мы не отстранялись друг от друга из-за страха, как Эшлин и Дермот. Она пришла ко мне тогда и спросила, что ей делать: она боится его отпускать от себя. И он за это ее почти ненавидит. И… ты видел, как между ними все грустно? Будто… будто только фасад, а внутри…
