— прошептал он, осторожно касаясь пальцем шляпки. — Ты светишься только пока жив.
Гриб слабо засветился в ответ. Или ему показалось. Он срезал ножом один. Тот продолжал мерцать. Вышел в комнату, где свеча. Свечение исчезло.
— Значит, только в темноте?
Вышел к дождю: корыто наполнилось наполовину, капли весело барабанили, как в пруд. Подставил гриб под воду — тот засветился ярче.
— Вот как, — пробормотал доктор. — А если к огню?
За пределами темноты гриб потух, а едва скукожился у пламени и высох — отказался светить и в пещере.
— Значит, влага и темнота — вот твои друзья, лисий свет?
Придерживая шкуру, бросился к сумке за блокнотом и свинцовым карандашом. Крякнул, испачкавшись о графит, отер о голую ногу. Быстро зарисовал и записал, затем отложил инструменты на алтарь и перевел взгляд на кристаллы.
Те самые, что он хотел отправить Бойлю. Ими покрыт алтарь по бокам, потолок, стены нижней пещеры. Когда они зажигали свечи, в них загоралось куда более яркое жидкок золото, сейчас же шпат лишь тускло мерцал. Эдмунд отковырял один ножом, поднёс к глазам. Характер света изменился. Все такой же рассеянный и молочный, но будто бы ярче
— Шпат, — пробормотал он. — Обычный известняковый шпат. Почему же ты светишься?
Шагнул в комнату, озаренную свечой и камином. Кристалл погас. Шагнул в дождь — темно.
Поскреб кристалл ногтем. Ничего. Лизнул — не солёный. Понюхал — не пахнет.
Случайно тронул компас, тот зажегся золотистым светом, и кристалл тут же ответил.
— Эффект зеркала?.. — предположил Эдмунд.
Побежал обратно в пещеру. Поднес к гнилушкам вплотную. Кусок шпата со стороны компаса отразил золото, со стороны потускневшего разом гриба — зеленую молочную синь.
— Значит, ты не источник… Ты — зеркало?..
Повернул — и золотой огонек внутри распался надвое.
— Не зеркало… ты ломаешь свет?..
Шикнул на мешающий своим французским сиянием компас, и тот постепенно померк. Кристалл утратил золотое свечение, осталось только то «магическое», от постепенно ставшей ярче гнилушки.
Бесенок, увязавшийся за его беготней, запрыгнул на алтарь, уселся на блокнот и следил за манипуляциями хозяина с таинственным видом. Эдмунд покосился на кота.
— Что скажешь, алхимик?
— Мр, — ответил Бесенок и спрыгнул на пол, чтобы потереться о его босую ногу.
Глаза в темноте его сверкнули зеленым. И, если повернуть шпат хитрым боком, то и этот блеск разделится на лучи…
Эдмунд усмехнулся и сунул кристалл в карман — но промазал, потому что кармана не было, да и шкуру в пылу экспериментов он где-то потерял.
— Вот тебе и призрачные всадники. Это же настоящая оптика! — с восторгом сообщил он Бесенку, ероша шерсть на его черной голове.
Кот милостиво разделил ученый восторг только поэтому. Но тут же оказался коварно подхвачен под живот и водружен на алтарь, а рядом взгромоздился нагой веселый хозяин, болтая ногами.
— А ну-ка, малец, давай запишем это все как следует… Поразительно — светло, как в звездную ночь! А если мы засветим компас?..
Пока полоумный доктор игрался со светляком на своей груди и браслетом на запястье, Бесенок зевнул и удобно свернулся на коже мягкого блокнота. Заинтересовался странной палкой, которую только тронь — и катится. Поддал лапой… И та со стуком повертелась и упала на пол — весело как!
— Ах ты ж Бесенок! — заругался доктор Эдмунд Хейл, соскакивая на пол босыми ногами.
В этот миг занавеску отдернула встревоженная хозяйка, завернутая в шкуру. Потолок и алтарь отреагировали слабой вспышкой света на тот, что ворвался из комнаты. Как в тот раз.
— Эдмон?.. — позвала она испуганно. — Ах!
Увидела его и, мигом залившись краской, отвернулась, закрыла лицо ладонями, ойкая, теряя шкуру и кочергу на которую опиралась, повисая на занавеске. Застигнутый врасплох доктор мигом тоже покраснел, в своих золотистых и синих всполохах, от головы до пят, во всем сиянии призраков.
— Эль! Ты… ты чего встала?
Выхватил блокнот, и кот с недовольным мявос шлепнулся на пол на все свои четыре лапы, пока двуногий, прикрывая что-то там между ног, шмыгнул за алтарь. Задом к ней, кстати, что не котировалось.
Люди! Бесенок фыркнул и принялся вылизывать лапу.
В нижней пещере замычала корова.
— Ну, я проснулась, а тебя нет, и мне… ну страшно мне стало… одной…
— Эль… — протянул доктор нежно. — Я… подойду, только ты не оборачивайся, ладно? Штаны намокли, а шкуру я где-то потерял…
Ведьма с легким неудовольствием пояснила:
— У распахнутой настежь двери. Вот я и запереживала, а ты тут… И вообще… почему это тебе на меня смотреть можно, а мне — нельзя?
И она резко обернулась. Бедный Эдмунд так и застыл на пол-дороги с блокнотиком наперевес.
Кот поднял на хозяев глаза, чихнул и вернулся к мытью. А Элоди подняла насмешливо бровь:
— Чего стесняешься? Я уже все видела, — а саму румянец с потрохами сдает. — А ты при своем дворе вообще чего только не делал…
Сердитый Эдмунд шагнул к ней в два счета, отбросил блокнот и снял с занавески, будто это она — Бесенок. Встряхнул, недовольно поднимая бровь:
— Ведьма-воображала, будешь мне припоминать мое прошлое? Я же сказал, что стыжусь! И даже прощения попросил.
— А и буду, — показала она язык: вероятно, ему, но смотрела ведьма мимо, куда-то на три часа вправо и вверх. — Раз ума не хватило в этом важном деле жены дождаться. И ты не попросил.
— Ох, жена-жена… Ну прости ты меня, полоумного… Теперь это дело прошлое, я дал тебе, дольмену, Богу, людям слово. Как же не сдержу? — обнял, пусть она и упиралась и извивалась, пусть и сзади. Плевать, все равно они станут принимать ванну. И ее так сладко обнимать. И в платье, и в рубашке, и в шкуре, и без ничего. — Ну кто встает с больной ногой, я ж ненадолго… кошмар приснился?
Она замотала головой отрицательно.
— Просто… холодно, брошенно и… тебя нет… — шмыгнула носом. — А зачем корыто во дворе?
— Ах, это… Ну раз уж тебе можно смотреть и мне можно смотреть, и все мы видели — будем ванну принимать. Нам обоим полезно.
— Ванну⁈. — ахнула она.
— Да. Мыться. Как вот твой кот. И на Востоке люди так делают испокон веков. И никакой чумы.
— Тебя правда высмеивали при дворе? Ну, за мытье…
— Правда.
Эль все еще
