закончить?
Он пристыженно умолк, дожидаясь, пока она снова заговорит.
Тильда собралась с мыслями и продолжила:
– Мне поставили диагноз «невидимость». Это болезнь, которая…
– Я слышал о невидимости. – На смену остальным его эмоциям пришла озабоченность. – Прости, я так зациклился на себе.
– Ничего, – сказала Тильда с удивлением. – Это касается и тебя, и меня, и нас вместе. Мы оба чувствуем себя уязвимо и пытаемся во всем разобраться. А мне, помимо всего прочего, все это время приходилось думать о болезни. Можешь представить, какой у меня сейчас тяжелый период.
– Мне и представлять не нужно. Я знаю, каково это – что-то терять. И быть невидимым для других. – Он погладил ее по голове. – Почему ты раньше мне не рассказала?
– Мы были едва знакомы, а потом ты уехал. Я занялась поисками самой себя. Это было непросто, но теперь мне кажется, что я не просто выживаю, а получаю удовольствие.
Она вдохнула морской бриз. В ее мыслях по-прежнему сохранялась ясность, обретенная на ретрите. К тому же у нее был потрясающий секс. А прием у Сельмы дал ей сил поговорить с Патриком начистоту. И вот она выложила все карты на стол.
– Недавно со мной произошло настоящее чудо. В гости пришла моя мама, и она меня видела. Не знаю почему, но для нее я полностью видима. А еще – одна полностью невидимая женщина, с которой я познакомилась в группе поддержки… Мне удалось ее увидеть.
Он обдумал услышанное, потом медленно кивнул. Он понимал, почему это важно. Затем она наконец произнесла вслух то, что едва решалась признать в своих мыслях:
– Патрик, я верю, что смогу победить болезнь.
Патрик засиял и взмахнул кулаком.
– Конечно, сможешь. Я в тебя верю.
Его энтузиазм был заразителен. Тильда выпрямилась и взяла его за руки.
– Я хочу быть с тобой, Патрик. Но я боюсь потерять запал. Мне нужно сосредоточиться на себе.
– Вдруг нам больше не суждено быть вместе? Ты и правда уйдешь? – спросил он.
Тильда погладила его по щеке.
– У меня нет выбора.
– Выбор есть. – Он поцеловал ее. – Но я все понимаю. Я прекрасно тебя вижу, но тебе нужно увидеть себя самой.
Тильда обняла его, а затем встала с дивана, собираясь уходить.
Патрик ее остановил.
– Сделай то, что должна, Тильда. Но знай – я никуда не собираюсь.
– Я не могу просить, чтобы ты меня ждал.
– И не нужно просить. Возможно, наше время подошло к концу. Однако…
Тильда подбодрила его:
– Однако?
Патрик нахально улыбнулся.
– Никто, кроме тебя, Йоде не нужен.
Тильда рассмеялась.
– И мне не нужен никто, кроме Йоды.
51
Задача состоит не в том, чтобы увидеть что-то новое, а в том, чтобы подумать что-то новое, видя то же самое, что и все остальные.
ЭРВИН ШРЁДИНГЕР, физик
Тильда стояла перед зеркалом обнаженной. Впервые за долгое время она не критиковала себя. Она разглядывала свое тело – точнее, то, что от него осталось, – и глубоко ценила увиденное. Риск потерять себя из виду помог ей стать проницательнее. Она вглядывалась в свое лицо и запоминала каждую морщинку, каждую веснушку. Вдруг ее лицо исчезнет? Вдруг она никогда больше его не увидит? За последние несколько месяцев Тильда поняла, что очень хочет знать, как она состарится. Ей всегда были ненавистны признаки старения, но теперь еще ненавистнее была мысль их не увидеть. Каждая новая морщинка была поводом для праздника. Она любила свое лицо.
Тильда всегда любила фотографировать, но теперь, впервые за долгие годы, она испытывала трепет, устанавливая камеру на штатив. Она не просто наслаждалась своим ремеслом, а шла к определенной цели. Искала откровение. Что она пыталась запечатлеть? Что случилось в тот момент, когда она сфотографировала Кэрол, и сможет ли она повторить это с собой?
В первую очередь фото должно быть абсолютно подлинным. За последние годы Тильда привыкла ретушировать следы своего старения на снимках. Разглаживала морщины, приукрашала себя. Довольно. Она больше никогда не будет скрывать свой возраст.
«Чтобы по-настоящему что-то увидеть, нужно находиться здесь и сейчас», – сказала Сельма.
Здесь и сейчас Тильда будет наедине с собой.
– Как я вижу себя и мир вокруг? – спросила она у камеры. – Неужели я потеряла себя из виду? Если да, то как я могу рассчитывать, что меня увидят другие?
В какой момент она перестала смотреть на себя? Смотрела ли она на себя хоть раз, не стремясь раскритиковать? Она столько лет придиралась к морщинкам в уголках глаз, к обвисшей коже, к лишнему весу, который прочно обосновался у нее на талии после сорока. Зачем?
Она запустила таймер и отошла, не позируя, не стремясь найти удачный ракурс. Она хотела выглядеть подлинной, неподдельной. Хотела увидеть себя на свету. Она стояла перед камерой обнаженной – физически, эмоционально и духовно. Стремительно сделав несколько снимков, она притормозила, чтобы их рассмотреть. Ее правая грудь и часть живота расплывались вместе с плечами. Левая нога уже давно исчезла, а теперь растворялась и правая. Ее конечности таяли в воздухе.
И все же она оставалась видимой, едва-едва. Она так долго критиковала свое тело, но теперь, рискуя его потерять, вдруг ощутила к нему глубочайшую привязанность.
Тильда не хотела, чтобы ее тело исчезло.
Что плохого в том, чтобы поправиться или заработать морщины? Такое суровое отношение к себе противоречит истинной сути старения, которая заключается в обретении свободы. Потерять себя из виду – вот настоящая трагедия, а не обвисшая кожа на лице. Тильда опустила камеру и повернулась к зеркалу.
– Не покидай меня, – прошептала она. – Ты нравишься мне больше, чем я предполагала.
Она подошла ближе к своему отражению. Вгляделась в морщинки вокруг глаз и впервые не почувствовала к ним ничего, кроме любви.
– Не уходи. Не исчезай, – повторяла она все громче и громче, пока не закричала на себя саму: – Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я очень тебя люблю…
Следующие десять часов Тильда фотографировала себя, загружала снимки, просматривала, удаляла и начинала заново. Раз за разом она обнажала себя перед камерой. Концентрировалась на видимых частях вместо невидимых. На своем упорстве, смелости, силе. В перерывах она танцевала. Пела. Расслаблялась в ванне с маслами, наслаждаясь шоколадом и вином. Лежала на кровати, кутаясь в атласный халат, и смотрела «Высшее общество», фильм, который обожала, но не пересматривала уже несколько лет. Она накрасила ногти на ногах. Но прежде всего она смотрела в объектив камеры, как в дуло пистолета, понимая, что один-единственный спуск затвора может изменить ее судьбу.
Каждая следующая серия фотографий получалась лучше предыдущей.
Более искренней.
Более подлинной.
Болезненной и прекрасной.
Она поспала пару часов и проснулась отдохнувшей. Приняла душ. Горячая вода ручейками стекала
