нить серебряная, хранить в книге до явки в палату.
Амулет на поясе был холодным и молчал, и это было справедливо: в этой комнате мне никто не врал.
Ирма вышла за ключницей, а я осталась одна в хозяйственной комнате и впервые за день выдохнула так, что стены качнулись. Скамья подо мной скрипнула по-старому, тем самым скрипом, который я слышала три года каждое утро, когда садилась считать хлебные пайки. На столе лежала перчатка, тонкая, светлой кожи, с серебряной нитью по шву, пахнущая чужими духами и чужой кожей. Нить была целая, нигде не лопнула, потому что рука в ней была узкая и длинная, не мужская. Рука невестки.
Я развернула книгу на чистой странице и записала перчатую находку отдельной строкой, без спешки, ровным почерком, каким писала все три года. Запись даты, номер покоев, цвет, нить, запах лаванды, хранение до явки в палату. Под записью я вывела два слова свидетеля: Ирма Тихо, экономка. Место для второй подписи пустовало.
Шаги в коридоре я узнала раньше, чем увидела тень. Радан ступал так, будто стелил под подошвы воздух, а в последние дни к его шагу прибавился едва слышный хрип, которого раньше не было. Он вошел, не постучав, остановился у двери и посмотрел на меня так, как будто читал по моему лицу, о чем я думаю и кого сейчас ненавижу сильнее. Перчатку он увидел сразу. Я не стала прятать.
— Чья? — спросил он.
— Лариной руки, — сказала я. — Нить не порвана, значит, не Велет снимал с себя. Ее сюда положили.
Он не подошел к столу. Сел на лавку напротив, положил правую ладонь на колено тыльной стороной вверх, и я снова увидела синеву, поднявшуюся от запястья выше, к локтю. Сегодня она была гуще, почти черная у самых костяшек.
— Велет не знает, где эта перчатка, — сказал он. — Он сейчас в зале, пьет пиво с Вилеем. Лара ушла в малую гостиную, за ней пошла Ирма, несет чай.
— Знаю, — сказала я. — Замок в покоях нужно сменить. Муж мне скажет, что я не имею права, и будет прав по замковому праву. Мне нужно закрыть покои так, чтобы он не мог войти без свидетелей, пока палата не решит, где он живет.
— Марта придет, — сказал он. — Я оставил ей печать.
— Я знаю, — сказала я. — Ты вошел без стука, потому что слышал, как я выдохнула.
Он кивнул. Одно движение, без улыбки, без той неловкой радости, которую мужчины иногда прячут в угол рта, когда им кажется, что они угадали.
— Если я подпишу запись о смене замка, — сказал он, — ты используешь мое имя раньше, чем я явлюсь в палату.
— Да, — сказала я. — Имя будет стоять рядом с моим. Отец Бронислав увидит, ключница увидит, Ирма увидит. Когда палата спросит, кто разрешил, у меня будет подпись драконьего генерала, а у Велета не будет ни одной.
— Ты торопишься, Марьяна.
— Я три года не торопилась, генерал. Три года я ждала, пока кто-то постучит в мою дверь и скажет, что мужа нет в живых. Я ждала, пока кто-то привезет мне его кости или его клятву. Я ждала, и никто не приехал. У меня больше нет времени ждать, пока Лара положит в мою постель вторую перчатку.
Он подвинулся к столу. Правая рука не слушалась, я видела, как он переложил перо в левую, и все равно написал рядом с моей подписью: Радан Крей, свидетель, печать драконьей лапы. Почерк вышел кривой, но разборчивый. Когда он ставил печать, синева на правой руке вспыхнула так, что я на секунду увидела на его костяшках отпечаток чешуи, и тут же все пропало.
— Будет больно, — сказала я.
— Уже, — сказал он.
В дверь постучала Марта. Я собрала перчатку в чистый холст, перевязала тонкой нитью и убрала в переплет хозяйственной книги, между записью о смене замка и копией закладной. Марта вошла со связкой новых замков, и я выбрала тяжелый, с тремя бородками, который не открыть без ключа и без времени. Радан придержал дверь, пока ключница шла к покоям, и я снова почувствовала, как у меня под ребрами что-то мелкое и горячее меняет положение, не спрашивая разрешения.
— Спасибо, — сказала я ему в спину.
Он не обернулся. Я услышала только, как он на ходу, тихо, почти про себя, проговорил: утром пришлю Дарена. И ушел. Я заперла за ним дверь на ключ, повесила ключ на пояс поверх хозяйского и осталась одна в комнате, где мне никто не врал.
Я считала монеты и не поднимала глаз. Медное лукошко стояло на столе рядом с хозяйственной книгой, сургуч уже подогрет, свеча оплыла на две трети, и я знала, что если не закончу до полуночи, утром у меня не будет ни одной чистой строки, чтобы записать долг мужа отдельно от долга замка. Тридцать серебряных монет лежали в два ряда, как солдаты на перекличке, и среди них я сразу увидела две клейменые Гржешко — чуть меньше обычных, с драконьим зубом на ободе. Их я отложила в сторону, потому что клеймо было чужим и я хотела записать его отдельно.
Дверь скрипнула. Я не вздрогнула — за три года я перестала вздрагивать от любого стука, даже от его. Радан вошел без доклада, потому что с ним можно было не докладывать. Он остановился у двери, посмотрел на монеты, на мои руки, на свечу и ничего не сказал. Я тоже молчала, и это молчание не было холодным, оно было тем молчанием, которое бывает между людьми, которые делили общий котел.
— Садись, — сказала я наконец, не поднимая головы. — Ты мне мешаешь стоять.
Он сел на лавку напротив, положил правую руку на колено. Синева поднялась выше локтя, и я впервые увидела, как она перешла на предплечье, темная, почти черная у самых костяшек. Я отложила перо, посмотрела на его руку и не стала делать вид, что не вижу.
— Ты сегодня не зажег ни одной свечи голыми руками, — сказала я.
— Не зажег, — ответил он.
— Сколько осталось?
— Мало, — сказал он. — Хватит, чтобы открыть замок на твоей двери, если кто-то закроет его снаружи.
— Тогда не трать, — сказала я. — Я сама открою.
Он не улыбнулся, но что-то в его лице дрогнуло,
