как дрожит вода в миске, когда мимо проезжает телега. Я вернулась к монетам, пересчитала второй раз, вывела итог на полях книги: тридцать серебряных, из них две Гржешко, остальные рядовые. Под итогом поставила дату и свою подпись, медленно, чтобы чернила не расплылись.
— Это пошлина, — сказала я. — Завтра я повезу прошение в палату и оплачу ей. Две Гржешко я отдельно запишу, потому что они твои.
— Наши, — поправил он тихо. — Это жалованье ставки, оно шло на твой гарнизон через меня.
— Тогда в графе «откуда» я напишу «драконий резерв», а не «Радан Крей». Иначе палата спросит, почему генерал платит за чужой долг, и у меня не будет ответа, который мне нравится.
Он кивнул. Я продолжала писать, и комната пахла сургучом, горячим воском и тем слабым серым запахом, который оставался от его кожи, когда синева подбиралась к локтю. Я знала этот запах, потому что однажды ночью меняла ему повязку в лазарете, когда осада еще стояла у стен. Тогда он был ранен, и я была единственной, кому он позволил прикоснуться к ране, и я запомнила не саму рану, а именно этот серый запах под рукой.
— Ты сегодня молчишь больше обычного, — сказала я, не отрываясь от книги.
— Я думаю, как назвать тебя в палате, — сказал он.
Я подняла голову. Он смотрел на меня прямо, не отводя глаз, и я впервые за этот день увидела в его лице не генерала и не стража, а просто мужчину, который не знает, как назвать женщину, которую любит, не нарушив приличий.
— Марьяна Лорен, временная хранительница, — сказала я ровно. — Так и назовешь.
— Я хочу назвать тебя иначе.
— Не сейчас, — сказала я. — Сначала палата.
Он опустил глаза. Я дописала строку, отложила перо и посмотрела на его правую руку. Синева стояла высоко, почти у плеча, и я поняла, что он сегодня потратил на меня больше, чем я думала. Я протянула руку через стол, не дотрагиваясь, только положив ладонь на локоть с внутренней стороны, где синева была тоньше. Он не отдернулся. Я держала так секунду, может, две, потом убрала руку, потому что в комнате было тихо, и я слышала, как за стеной кто-то ходит по коридору — шаг тяжелый, мужской, не его.
— Иди спать, — сказала я. — Утром пришлешь Дарена.
Он встал. У двери остановился, не оборачиваясь.
— Марьяна, — сказал он.
Я не ответила, но он и не ждал ответа. Он знал, что я слышала, и я знала, что он знал. Дверь закрылась тихо, без скрипа, потому что он всегда закрывал двери так, чтобы никто не слышал, как он уходит. Я осталась одна над раскрытой книгой, над двумя клеймеными монетами, которые я завтра отвезу в палату как пошлину за право говорить от своего имени, и над тлеющим огарком, который мне хватит до рассвета.
Свеча догорела до самого донца, и я осталась в темноте, какая бывает в замке за час до рассвета, когда уже слышно, как петух переступает с ноги на ногу в курятнике, но еще не решается крикнуть. Я зажгла новую, прикрывая огонь ладонью, чтобы не разбудить Ленку, которая уснула прямо на лавке у двери, подложив под щеку мой старый передник. Ей было холодно, и я накрыла ее своей шалью, а сама вернулась к столу, потому что дело не ждало.
На столе лежала записка. Я нашла ее не там, где оставляла. Я спрятала ее в переплет хозяйственной книги, между записью о смене замка и копией закладной, в тот самый тайник, куда не заглядывают даже ключницы. Записка была в том, что записка была на месте, но под другим углом: край листа, который я загнула внутрь, теперь торчал наружу. Кто-то открывал книгу. Не вытащил, но смотрел. И я знала, что кроме меня и Ирмы, ключ от хозяйственной комнаты есть только у мужа, потому что это его дом, и ни один замок в замке не может ему отказать, пока палата не скажет иначе.
Я перечитала записку еще раз, медленно, по слогам, чтобы убедиться, что я не сошла с ума. Почерк был незнакомый, но ровный, как у человека, который привык писать не для себя. «Копия реестра палаты поддельная. Печать драконьей лапы стоит на доверенности, а не на закладной. Спроси у генерала, почему он поставил лапу, а не перо». Подписи не было, только на обороте капля воска, без оттиска. Я положила записку обратно в переплет, но уже не между страниц, а глубже, под копию закладной, туда, где лежала сложенная вчетверо бумага о смене замка. Если кто-то снова откроет книгу, он увидит чистые листы.
Я не стала будить Ленку. Я не стала звать Ирму, потому что Ирма спит в правом крыле и дорога через двор, а в замке сейчас ночует человек, который ходит по коридорам тяжелым шагом и думает, что я его не слышу. Я накинула плащ прямо поверх рубашки, сунула ноги в старые сапоги и вышла через заднюю дверь, прижимая ключ к ладони, чтобы он не звякнул. Двор был белый от инея, липа стояла черная, как обгоревшая, и под липой, у самого ствола, я увидела Радана. Он не сидел, он стоял, прислонившись плечом к коре, и правая рука его висела вдоль тела, синяя от кисти до самого локтя, как перчатка, сшитая из ночного неба. Он не мог согнуть пальцы, и я поняла это раньше, чем он поднял голову.
Я подошла, не прячась. Он посмотрел на меня, и я впервые увидела в его лице усталость не от войны, а от того, что он снова не может сделать то, что обещал. Я не стала спрашивать, почему он не в постели. Я вытащила из-за пазухи записку, развернула и подала ему. Он взял ее левой рукой, потому что правая не слушалась, и прочитал при луне, долго, шевеля губами. Потом сложил обратно, отдал мне и сказал:
— Это правда. Печать стоит на доверенности Дарена, а не на закладной. Я поставил лапу, чтобы он мог ехать в палату от моего имени.
— Значит, копия в книге, которую я вшила в переплет, завтра не сработает?
— Сработает, — сказал он. — Но только если я сам встану перед советом и подтвержу.
— Ты не можешь встать, — сказала я, глядя на его руку. — Ты не можешь
