зажечь свечу. Ты не можешь сжать кулак.
— Могу встать, — сказал он. — И скажу только одно слово.
Я стояла перед ним, и иней скрипел у меня под подошвами, и я думала о том, что человек, который сегодня не может зажечь свечу, завтра пойдет в палату, чтобы однажды я могла спать одна в своей комнате и не слышать чужого шага за стеной. Я отдала ему записку обратно.
— Спрячь у себя, — сказала я. — Если он найдет ее у меня, он поймет, что я знаю.
Он убрал записку за пояс, под куртку, туда, где у людей лежит кинжал, а у генералов — письма, которые нельзя терять. Я хотела уйти, потому что нельзя стоять под липой вчетвером часу утра, когда в доме чужой муж, но Радан качнул головой, не сильно, едва заметно, и я остановилась.
— Ты слышала, как он ходит? — спросил он.
— Слышала, — сказала я. — Каждый час.
— Он ходит к двери хозяйских покоев, — сказал Радан. — Ключ у него, но замок я велел сменить. Ирма сделала это вчера, а новый ключ висит у тебя на поясе.
Утро началось с того, что я не смогла налить себе воды. Кувшин стоял на лавке, рядом с миской, в которой еще вчера серебрилась монета Радана, а сегодня лежала серая пыль. Я подняла кувшин обеими руками, потому что правая ладонь занемела от ключа, который я сжимала всю ночь, и вода полилась мимо миски, на пол, на мои старые сапоги. Я поставила кувшин, вытерла руки о передник и пошла будить Ленку.
Она спала, свернувшись на лавке, и моя шаль сползла с ее плеча. Я поправила шаль, потрогала лоб — сухой — и сказала тихо, но так, чтобы она проснулась сразу, а не пугалась:
— Иди к Ирме. Скажи одно слово: ключница. И жди меня у хозяйственного крыльца.
Она кивнула, не спрашивая, натянула башмаки и выскользнула за дверь. Я слышала, как ее шаги быстро затихли в коридоре, и я осталась одна. На столе лежала хозяйственная книга, раскрытая на странице, где я вчера записала расход соли. Соль ушла в кашу для гарнизона, две горсти на котел, и рядом я подвела итог: осталось на четыре дня, если кормить по уставу, и на два, если кормить по совести. Я обвела цифру красными чернилами и закрыла книгу.
В коридоре пахло дымом и холодным металлом. Кто-то уже топил печь в дальнем крыле, и дым тянулся через щели, потому что трубу чистили в последний раз при мне, а это было три месяца назад. Я прошла мимо хозяйских покоев, не замедляя шага, и услышала, как за дверью кто-то ворочается. Муж не спал. Муж лежал в моей постели, в моей комнате, и замок, который вчера сменила Ирма, был единственным, что стояло между его рукой и моей кроватью.
Я спустилась по черной лестнице и вышла во двор. Солнце стояло низко, белое, без тепла, и липа бросала на снег тень, похожую на раскрытую ладонь. Под липой никого не было. Только снег, примятый у ствола, и пустая плеть, которую я подняла, потому что забыла о ней, и она обожгла мне пальцы холодом.
У хозяйственного крыльца ждала Ирма. Она стояла прямо, как всегда, в своем сером платке, с ключом от хозяйственной комнаты на поясе, и рядом с ней стоял Тарас-кашевар, переминаясь с ноги на ногу. Ленка прижалась к Ирминому боку и смотрела на меня серьезно, как взрослая.
— Ключница, — сказала Ленка.
— Слышала, — ответила Ирма и посмотрела на меня. — Менять?
Я кивнула. Ирма вытащила из кармана новый замок, бронзовый, с клеймом мастера, которого я знала, потому что он ставил замки на мои сундуки еще до войны. Она подала мне ключ, и я надела его на пояс рядом со старым, к которому привыкла за три года.
— Тарас, — сказала я кашевару. — Сегодня в обед каша из замкового запаса. Муж обедает с нами, в зале, за общим столом. Миску поставь рядом с моей, не дальше.
— А поверенный? — спросил Тарас.
— Поверенный ест на кухне, с охраной. Без моей миски.
Тарас кивнул и ушел, шаркая по утоптанному снегу. Ирма осталась. Она смотрела на меня, и я видела в ее глазах вопрос, который она не решалась задать при Ленке.
— Иди наверх, — сказала я девочке. — Возьми у Зоськи горячий отвар и пей маленькими глотками. Вернешься к обеду.
Ленка ушла. Ирма дождалась, пока стихнут ее шаги, и сказала тихо:
— Он ночью ходил к двери хозяйских покоев. Трижды. Я слышала через стену.
— Новый замок уже стоит, — сказала я. — Ключ у меня.
— А старый ключ?
— Старый ключ я снимаю с его пояса сегодня, при всем дворе, после обеда. Пусть все видят, что в мою спальню входит только мой ключ.
Ирма кивнула. Мы пошли в дом через черный ход, и на крыльце я остановилась, потому что из окна зала слышался голос мужа. Он говорил что-то поверенному, и слово «жена» звучало в его голосе так, будто он пробовал на вкус чужое вино. Я сжала новый ключ в кулаке, почувствовала, как холодный металл прижег ладонь, и вошла внутрь.
Я положила руку на ключ. Он был теплый от моего тела, и я поняла, что Радан не просто сказал мне об этом — он сделал так, чтобы ночью, пока я спала, дверь моей спальни перестала быть его дверью. Я ничего не сказала, потому что слов у меня не было, а были только его пальцы, синие до локтя, и мой ключ, и иней, и запах мокрой коры.
— Иди спать, — сказала я. — Утром увидимся.
Он кивнул. Я пошла обратно к черному ходу, и на крыльце остановилась. Я не обернулась, но я знала, что он смотрит мне вслед, и я знала, что он не двинется с места, пока я не скроюсь за дверью. Я открыла дверь своим ключом, вошла, заперла за собой и только тогда позволила себе закрыть глаза. Где-то в доме, тяжело и ровно, ступал по коридору муж моей сестры, и я знала, что он не войдет в мою спальню, потому что замок там теперь мой. А утром я первым делом пошлю Ленку к Ирме с одним словом: ключница.
Глава 18 Долг
