охранять котлеты, отправился спать в автобус. Там у него были и телевизор, и одеяло, и микроволновка, и все блага жизни.
Едва Птах удалился, Влада и Млада ввели к Дионисию Тиграновичу Рузю. Тот начал взволнованно лопотать что-то, но Белдо, улыбнувшись, указал ему рядом с собой на диванчик:
– Сядь-посиди!
Рузя послушно сел и опять начал говорить.
– Молчи! – приказал Белдо, погрозив ему пальчиком. – Я сам все пойму!
Рузя замолчал и некоторое время жалобно смотрел на Дионисия Тиграновича. Тот мягко улыбался, и Рузе чудилось, будто кто-то, подойдя сзади, ласково дует ему на волосы. Мысли Рузи сами собой приходили в движение, и казалось, что это не мысли, а карты из колоды, которые перекладывают ловкими чистыми пальчиками. В какой-то момент на лице старичка отразился искренний интерес.
– Да-да-да, – сказал он быстро. – Наста? Ай-ай-ай! Знаю ее, знаю. Что ж она так с лошадок падает? Нехорошо.
– Вы ей поможете? – взмолился Рузя.
Дионисий Тигранович оценивающе посмотрел на него и цокнул язычком.
– Сложно будет, ну да кто знает, на что ты ради нее готов. Ты ведь ее любишь?
Рузя не ответил.
– Ну не отвечай, не отвечай! Я и сам все вижу. Расскажи мне, с чего все началось. Твой интерес. Твоя любовь.
– Это важно? – спросил Рузя.
Старичок кивнул:
– Если хочешь, чтобы я тебе помог. Мне нужен самый-самый первый момент.
Рузя отчаянно напряг память, однако вспомнить ничего определенного не смог. Ему казалось, что он всегда любил Насту и всегда о ней заботился. Хотя как это «всегда»? До ШНыра он ее не встречал, да и в ШНыре тоже не сразу выделил. Вот только как-то зимой…
– Да-да, это! Все началось зимой! – быстро подсказал Белдо, вместе с Рузей следивший за его воспоминаниями.
Рузя стал вспоминать ту зиму. Учеба, пеги, нетерпеливое ожидание первых нырков, золотая пчела, которую он, в отличие от многих новичков, не испытывал на прочность, а пытался подкармливать медом и сахаром. А Наста… у нее была перчатка с дыркой. Да, точно! Наста стояла у пегасни рядом с большим сугробом, опираясь на лопату для расчистки снега. Солнце освещало ее сзади, и видно было, какие у нее длинные пушистые волосы. Да, тогда она еще не брилась наголо, выскабливая голову до синевы, и алых царапин на бугристой макушке, демонстрирующих все неправильности сложного ее черепа, не было. Лучшие волосы в ШНыре, давняя зависть зорких копытовских женщин! Эх, зачем однажды, в злую к себе минуту, попалась Насте на глаза электрическая машинка, которой выстригали пегам длинную шерсть, если нужно было зашить рану. Машинка страшная, животноводческая, очень грязная, величины и мощи необыкновенной. И наказала себя Наста. А за что наказала – и сама не знала. Словно пальцы нарочно свечкой обожгла, словно крикнула кому-то: вот я какая несчастная! Вот я что с собой сделала! Вот как плохо мне! Услышь меня, сделай что-нибудь, тошно мне! Но это после. А сейчас на указательном пальце перчатки у Насты была дырка. Сами перчатки синие, с оленями, вышитыми ромбиками. Рузя смотрел на эти перчатки. Высовывающийся в дырку палец был красный, а ноготь на нем обгрызенный.
До этого момента Наста означала для Рузи не больше, чем Надя или Окса. В общем, одна из многих. Но эта дырка в перчатке, и волосы, и бьющее сзади солнце заронили в его сердце крошечное семечко, которое потом – очень со временем, потому что Рузя был тугодум, – переросло в любовь.
Тогда же Рузя ничего этого не понял. Только подошел к Насте сбоку и окликнул ее, стараясь, чтобы голос звучал потверже:
– Эй! Ау!
Наста вопросительно повернулась к нему.
– У тебя перчатка рваная!
Наста взглянула на перчатку, на свой красный палец. Посмотрела очень по-деловому, явно умиляясь им меньше Рузи. И этот взгляд ошеломил Рузю. Разве можно было не восхищаться таким пальцем! Такой перчаткой! Да она просто не понимала их ценности!
– Ну рваная, – признала Наста, шмыгнув носом. – И чего дальше?
Рузя втянул воздух носом, не ведая, что фраза, которую он сейчас произнесет, станет фундаментом будущих отношений.
– Снимай! Давай зашью! – сказал он.
Наста подумала и, пожав плечами, стащила с руки перчатку.
Все это Рузя увидел сейчас с такой ясностью, которой сам никогда не подозревал.
– Дэк-дэк-дэк! Вот оно! – послышался блеющий голосок, и перед глазами забывшегося в мечтах Рузи из воздуха вынырнуло аккуратное, ассирийское в очертаниях личико.
– Я устрою так, что кости у Насты срастутся! Ни один хирург следов перелома не найдет! Но ты взамен отдашь мне эту перчатку! – сказал Белдо.
– Зачем она вам?
Старичок развел ручками.
– Мои причуды, – сказал он. – Жалкая дырявая перчатка в обмен на ноги. И пусть кто-нибудь скажет, что я дорого взял.
– Не обманете?
В другое время Дионисий Тигранович вознегодовал бы – как?! его, само олицетворение честности, подозревать во лжи! – однако сейчас лишь мотнул головой.
– Помогу без всяких подвохов. Насточка для меня дорогой человечек! Ты не поверишь, но это так!
– А перчатка тогда зачем?
– Для моей коллекции счастливых предметов. Скромно, очень скромно…
– Разве это мгновение счастливое? Снег, лопата, перчатка, волосы… – усомнился Рузя.
– Кому как. Видишь, ты его даже не вспомнил, пока я тебе не помог. А раз не вспомнил, то тебе и расстаться с ним будет необременительно. По рукам?
– По рукам, – буркнул Рузя угрюмо.
Дионисий Тигранович довольно потер ручки:
– Вот и чудненько. Тогда Птах довезет тебя до Копытово, и ты передашь ему перчатку. А ноги… ну если хочешь, я исцелю их авансом, чтобы ты видел, что с моей стороны все честно. Поезжай. Я сделаю все, пока ты будешь в дороге.
– Хорошо, – сказал Рузя и стал вставать с дивана.
Послышался низкий гул. Из-под воротника у Рузи выползла золотая пчела, взлетела и с угрозой сделала круг над макушкой Дионисия Тиграновича. Старичку это не понравилось. Он побледнел и заслонился рукой.
– Забыл предупредить! Мелочь, сущая мелочь… Правда, и ты кое-что потеряешь! – быстро сказал он.
– Что?
– Все, что выросло из этой перчатки. Эмоции там… хм… последующие переживания. Разумеется, я забираю себе не просто кусок шерсти.
– Вы заберете мою любовь? – грустно спросил Рузя.
– Любовь? Ну, это громко звучит… Ну пусть хотя бы и любовь! Я не спорю! – уклончиво ответил Дионисий Тигранович, не отводя глаз от гудящей пчелы. – Наста тебя все равно никогда не полюбит. Не лучше ли, если твое чувство будет лежать у меня на полке в старой перчатке? Поверь, я буду относиться к нему бережно и даже изредка переживать его сам… Опять же, сам решай, что лучше: Наста с ногами, здоровая и счастливая, которую
