изменять ударение амбра,
особенно в рифме. В общем —
очень хорошо, есть
чудные места, но
ужасны (не сердитесь!) субстанция и акциденции. Конечно работа громадная: гора![632]
Впервые — Шагинян М. Человек и время. Новый мир. 1977. № 1. С. 88. СС-7. С. 680. Печ. по СС-7.
19-40. В.В. Гольцеву
Голицыно,
26-го февраля 1940 г.
Дорогой Виктор Викторович,
Вот — Барс. Работала его до последней минуты — 40 мелких страниц черновика огромного формата — некоторые места нашла во сне.
Мечтала его Вам завтра сама вручить, — но серьезно заболел Мур: застудил в холодном вагоне начинающийся грипп, о котором и сам не знал, вернулся из города с t° 39,6 — местная докторша меня напугала: не слышит дыхания — поставила банки — теперь лежит — глубокий кашель — так что я завтра буду в городе только на самый короткий срок.
С Барсом вышло большое огорчение: я все била на его полосы, ибо в подстрочнике он определенно и постоянно полосат, а оказалось, что он не полосатый, — пятнистый, и пришлось убрать все полосатые (обольстительные!) места.
Теперь — просьба. Как мне быть с перепечаткой? Гоготура мне сделали по дружбе, но тот человек уехал, да и все равно, я бы не обратилась — вторично. Нет ли у Вас знакомой машинистки? Это бы ускорило дело, — я до Муриного полного выздоровления в Москве не буду, да все равно у меня машинистки — нет. Дружеская услуга — не выход из положения, мне бы нужно кого-нибудь, кто всегда бы мог для меня печатать. Как это делается? С удовольствием заплачу что нужно. Барс — маленький, его можно скоро сделать, так что Вы до отъезда смогли бы показать его кому следует. Хорошо бы — три экз<емпляра>.
Позвоните мне в Голицыно — либо к 1 ч<асу> 30 м<инутам> — 2 ч<асам>, либо к 6 ч<асам> 30 м<инутам> — 7 ч<асам>, мне очень интересно, как Вам понравился Барс[633].
До свидания! Спасибо за все.
МЦ.
Впервые — ВРХД. 1979. № 128. С. 189 (публ. В.А. Швейцер). СС-7. С. 683–684. Печ. по СС-7 (текст сверен по копии с оригинала из РГАЛИ).
20-40. Е.Б. Тагеру
Голицыно, Дом Писателей
1 марта 1940 г.
Милый Евгений Борисович,
Не отзывалась так долго, п<отому> ч<то> был болен (и еще болеет) Мур — застудил начинающийся грипп, не разобрав — поехал в город, вернулся — 39,6, вызвали местную докторшу, та поставила ему банки, сказала, что с легкими — плохо, что не слышит дыхания, высказала (всё это — при нем) ряд мрачных предположений — и ушла, и больше не вернулась, несмотря на вызов Серафимы Ивановны[634].
Очень добрый ко мне Москвин[635] нынче позвонил в Литфонд, и ему обещали Струкова[636].
Кроме (NB! Это я пробовала Мурину местную ручку[637]) Муриной болезни и своих основных бед я конечно ни о чем другом все эти дни пс думала.
Помните одно — Вы наверное будете жить дольше меня — что у меня было две страсти: семья и работа. Всё остальное было от избытка чувств — и сил.
_____
Кончила своего Барса[638], теперь пишу Робин-Гуда[639]. Работаю целые дни. Никогда не гуляю. В городе бываю редко и на короткие часы. После болезни Мура — станут еще короче.
От здешних людей, с которыми ежедневно встречаюсь по 4 раза, я за много тысяч верст — и лет. Все они добиваются, домогаются, затевают, осведомляются — живут. Я — не живу. Всё, что нужно, чтобы жить — я делаю, но связать эти два слова (нужно и жить) — не могу. И другие не могут этого не чувствовать. Моей бесконечной дали.
Но мне милы (особенно М<ариэтта> С<ергеевна> Шагинян, и Москвин) но я возбуждаю — жалость.
_____
О другом. Спасибо за оттиски, но дело с книгой, пока, заглохло[640]. Я должна гнать переводы, не пропуская ни дня. Так наработала Гоготуром[641] на прошлый месяц (400 р<ублей> 400 за стол и 250 р<ублей> за комнату.) Сейчас наскребаю на следующий. Очень прошу Вас, милый Евгений Борисович, вышлите мне в Голицыно те 150 р<ублей> от энциклопедии[642], — мне пришлось купить Муру матрас, п<отому> ч<то> спал он на ржавом железе, а в Доме отдыха отказали.
До свидания! Сердечный привет Вам и Елене Ефимовне; пишу поздно вечером, устала — и бумага гнусная. Если напишете — буду рада.
МЦ.
Печ. впервые. Письмо хранится в РГАЛИ (ф. 2887, оп. 1, ед. хр. 165, л. 8–8 об.).
21-40. Н.Я. Москвину
Голицыно,
9-го / 22-го марта 1940 г., весна.
Дорогой Николай Яковлевич!
Приветствую Вас сегодня, в первый день весны[643]. У нас он — сияющий. К<орнелий> Зелинский[644], огромного роста, с утра расчищает в саду огромную, по росту — не дорожку, а дорогу — целую дорогу весны.
Я о Вас скучаю, по-настоящему, я к Вам очень привязалась.
Кончаю очередного Робин Гуда[645] — выручало — и тихо, но верно подхожу к подножию полуторатысячестрочной горы — Этери[646]. Эта Важа (она же — Пшавела) меня когда-нибудь — раздавит.
Народ — всё критики, из некритиков — Пяст[647], очень больной, тяжко и громко дышащий, и трогательно старающийся быть как все, и чем больше старается — тем безнадежней отличается.
Мур как будто выздоровел, целую пятидневку ходит в школу, но новая напасть: ему хотят привить тиф, а я боюсь, п<отому> ч<то> к 6 ч<асам> иногда еще повышается, и боюсь за сердце — ослабленное. Пока что — оттянула и написала Струкову[648] — что посоветует.
Из местных новостей — сильнейшая реакция М.С. Ш<агинян> на статью Асеева — два Ш[649]. Я, не входя в содержание спора, любовалась ее живостью.
— Ах, жаль. Вас нет, потому что —
Я сегодня в новой шкуре:
Вызолоченной — седьмой![650]
А шкура — самая настоящая: баррранья, только не вызолоченная, а высеребренная, седая, мне в масть, цвета талого снега, купила за 70 р<ублей> в местном Сельмаге, в мире реальном это воротник, огромный.
Бог наделил меня самой демократической физикой: я все люблю — самое простое, и своего барррана не променяла бы ни на какого бобра.
Эта шкура — Вам в честь.
До свидания — не знаю,
