Выбросил из головы все, кроме картинки перед собой.
Под моим взглядом рисунок обретал глубину. Миг, и вот он стал трехмерным, раскрылся во все поле зрения. Я шагнул вперед и поставил фонарь на край стола.
Быстро огляделся. Книжные полки на всех четырех стенах, окон нет. В дальнем конце комнаты две двери, справа и слева, друг против друга, одна закрыта, другая чуть приоткрыта. У открытой двери стол, длинный и низкий, завален книгами и бумагами. В нишах стен и на странных выступах, а также на свободных местах на полках всякие причудливые безделушки – кости, камни, керамика, таблички с письменами, увеличительные стекла, жезлы, инструменты неведомого назначения. На стене большой ковер в ардебильском стиле[38]. Я двинулся к тому краю комнаты, и фонарь зашипел вновь. Я развернулся, потянулся к нему, и он погас совсем.
* * *
Пробурчав непристойность, я опустил руку. Потом медленно повернулся в поисках хоть какого-нибудь источника света. Нечто похожее на коралловую ветвь слабо мерцало на полке напротив, а еще в щель под закрытой дверью пробивался неяркий свет с той стороны. Оставив фонарь на столе, я двинулся туда.
Тихо, как мог, открыл дверь. За ней оказалось пустое помещение – небольшое, без окон, слабо освещенное тлеющими углями в очаге, утопленном в нишу слева. Стены голого камня аркой смыкались над головой, а ниша очага, похоже, была естественной. В дальнюю стену была врезана мощная, окованная металлом дверь, массивный ключ в замке повернут на пол-оборота.
Я вошел, взяв свечу с ближайшего стола, и двинулся к очагу, чтобы зажечь ее. Но когда я опустился на колено, чтобы раздуть пламя, у двери раздались негромкие шаги.
Повернувшись, я увидел его прямо у порога. Футов пяти ростом, горбатый. Волосы и борода еще длиннее, чем я помнил. Дворкин был в ночной сорочке до щиколоток, в руках масляная лампа, а темные глаза его сверкали сквозь струйку копоти.
– Оберон, – сказал он, – ну что, время наконец настало?
– Какое время? – негромко спросил я.
Он хихикнул.
– Как это какое? Время разрушить мир, конечно же!
Глава пятая
Держать лицо не на свету и говорить тихо.
– Не совсем, – сказал я. – Не совсем.
Он вздохнул.
– Ты все так же упрям.
Искоса, склонив голову, он вглядывался меня.
– Почему ты всегда все портишь? – проговорил он.
– Я ничего не испортил.
Дворкин опустил лампу. Я вновь отвернулся, но он наконец смог хорошо рассмотреть мою физиономию и рассмеялся.
– Забавно. Забавно, забавно, забавно, – сказал он. – Ты пришел сюда как юный лорд Корвин, надеясь растрогать меня семейными чувствами. Почему ты не выбрал Бранда или Блейза? Выводок Клариссы лучше послужил нам.
Я пожал плечами и встал.
– И да и нет.
Я решил кормить Дворкина двусмысленностями до тех пор, пока он будет принимать их и отвечать. Могло выйти что-нибудь полезное, плюс так было проще сохранять у него благожелательный настрой.
– А ты сам? – продолжал я. – Какой образ предпочтешь ты?
– О, благоволения твоего ради – скопирую тебя, – ответил он и захохотал, запрокинув голову назад.
Пока смех Дворкина гремел вокруг, он стал меняться. Словно стал выше ростом, лицо разгладилось, как парус в крутой бейдевинд. Горб на спине опадал, сам же Дворкин выпрямлялся и становился все выше. Черты лица перестраивались, борода темнела. Каким-то образом он перераспределил ткани тела – сорочка, которая ранее доходила ему до лодыжек, сейчас колыхалась на полпути вверх по голеням. Он глубоко дышал, плечи раздались вширь. Руки удлинились, обвисшее брюхо втянулось и стало подтянутым. Он уже дорос мне до плеча и продолжал расти, пока не стал вровень, глаза в глаза. Сорочка едва прикрывала колени. Горб совершенно рассосался. Лицо исказилось в последний раз, черты застыли, успокоились. Смех превратился в хмыканье и затих, завершившись ухмылкой.
Я смотрел на чуть более хрупкий вариант самого себя.
– Достаточно? – поинтересовался Дворкин.
– Не так уж плохо, – сказал я. – Подожди, подброшу дров в очаг.
– Я помогу.
– Да нет, пустяки.
Я извлек несколько деревяшек из поленницы справа. Тянуть время, даже по таким мелочам, мне было выгодно, давая возможность получше рассмотреть его. Дворкин тем временем прошел через комнату к креслу, в котором и устроился. На меня он не смотрел, устремив взор в тени. Я возился с огнем, надеясь, что Дворкин скажет что-нибудь – что угодно. Чуть погодя он так и сделал.
– Что случилось с нашим великим замыслом? – спросил он.
Я не знал, ссылается Дворкин на дела Образа или на какой-то из глобальных отцовских планов, в который был посвящен, и вывернулся:
– Скажи мне сам.
Дворкин опять хмыкнул.
– Почему бы и нет? Ты изменил мнение, вот что случилось!
– С какого на какое, по-твоему?
– Не смей смеяться надо мной. Даже у тебя нет такого права, – проговорил он. – Меньше всего – у тебя.
Я поднялся на ноги.
– Я над тобой не смеялся.
Я прошел через комнату к другому креслу и перетащил его поближе к огню, напротив Дворкина. Уселся.
– Как ты узнал меня? – спросил я.
– Мое местонахождение вряд ли известно многим.
– Это так.
– Многие в Амбере считают меня мертвым?
– Да, а прочие полагают, что ты, возможно, странствуешь где-то в Тени.
– Понятно.
– Как ты себя в последнее время… чувствуешь?
Он недобро оскалился.
– Ты имеешь в виду, сумасшедший ли я?
– Это куда резче, чем я хотел выразиться.
– То схлынет, то усилится, – сказал он. – Накатит и уйдет снова. В данный момент я – почти я… почти, предупреждаю. Потрясен твоим визитом, наверное… Разум мой сломан. Это ты знаешь. Но иначе и быть не может. И это ты тоже знаешь.
– Полагаю, что знаю, – промолвил я. – Почему бы тебе снова не рассказать мне обо всем, с самого начала? Ты выговоришься, может быть, полегчает; а я, может быть, замечу то, что упустил. Расскажи мне всю историю.
Еще один смешок.
– Как пожелаешь. Которую из историй ты хотел бы услышать? Как я бежал из Хаоса на этот нежданный островок в море ночи? Как медитировал над бездной? Как открыл Образ в самоцвете, что висел на шее Единорога? Как воссоздавал узор молнией, кровью и лирой, пока наши отцы бушевали в гневе, бессильные, ибо слишком поздно явились они, чтобы призвать меня обратно, ведь поэма огня уже торила первую тропу в моем разуме, заражая меня желанием творить? Слишком поздно! Слишком поздно… Одержимый отвращением, порожденным болезнью, когда они уже не могли помочь, ибо то было не в их власти, я планировал и строил, узник своего нового «я». Эту историю ты хотел услышать?
