угол. Он склонился и шарил левой рукой в темной расселине. Потом раздалось негромкое знакомое карканье и открылся выход из пещеры – и тут до меня окончательно дошло, где мы. И кто там на том конце цепи.
– Хороший Виксер, – бормотал Дворкин, – дальше я не пойду, все в порядке, Виксер, хороший мальчик. Вот, это тебе пожевать.
Откуда он достал то, что бросил зверю – без понятия. Но я уже оказался достаточно близко, чтобы увидеть, как пурпурный грифон ворочается у себя в логове; он принял подношение, мотнув головой и выразительно захрустев.
Дворкин с ухмылкой посмотрел на меня:
– Удивлен?
– Чем?
– Ты думал, я его боюсь? Думал, что я никогда не сумею с ним подружиться? Ведь это ты посадил его здесь, чтобы держать меня внутри – подальше от Образа?
– Я когда-нибудь так говорил?
– А зачем? Я же не дурак.
– Как скажешь, – заметил я.
Хихикнув, он встал и двинулся дальше.
Я шел за ним, пол вскоре снова выровнялся. Проход раздался ввысь и вширь, и вскоре мы подошли к выходу из пещеры. Дворкин на миг замер там, темным силуэтом с воздетым посохом. Снаружи стояла ночь, чистый соленый воздух очистил ноздри от мускусной звериной вони.
А затем он вновь двинулся вперед, вступив в мир свечей на темно-синем бархате небосвода. Следуя за ним, я чуть не задохнулся от этой поразительной красоты. Звезды в безлунном и бессолнечном небе сверкали с воистину первозданной силой, а граница между небом и морем вновь совершенно стерлась, но дело вовсе не в этом. Просто в этом море-небе ацетиленовой горелкой полыхал Образ, а все звезды сверху, снизу и вокруг располагались с геометрической точностью, образуя фантастическое вогнутое кружево, порождая ощущение, будто мы висим посреди космической паутины, где Образ является истинным центром, а все остальные светящиеся линии – лишь строгое соответствие самого его существования, конфигурации, построения.
Дворкин спустился к Образу, к краю темного участка. Махнув посохом в его сторону, он повернулся ко мне, как раз когда я подошел.
– Вот она, – заявил он, – дыра в моем мозгу. Соответственно, этим куском я теперь думать не могу – только тем, что вокруг. И уже не знаю, что нужно сделать, чтобы восстановить то, чего я лишился. Если думаешь, что справишься, – ты будешь подвергать себя риску моментального уничтожения всякий раз, когда будешь пересекать разрыв. И уничтожит тебя не черное пятно, нет, а сам Образ, когда контур разомкнется. Может быть, Самоцвет при этом тебя убережет, но не факт. Я не знаю. Только чем дальше, тем будет труднее. С каждым оборотом все сложнее, а сила твоя будет иссякать. Когда мы обсуждали это в прошлый раз, ты боялся. Хочешь сказать, что с тех пор стал смелее?
– Может быть, – ответил я. – Другого варианта нет?
– Я знаю, что это можно сделать с чистого листа, потому что когда-то сам совершил это. Иного же способа лично я не вижу. Чем дольше тянешь, чем хуже ситуация. Так что принес бы ты сюда Камень, сын, и одолжил бы мне свой клинок. Не вижу я лучшего способа.
– Нет, – возразил я. – Я должен знать больше. Расскажи еще раз, как был поврежден Образ.
– Если ты имеешь в виду, кто из твоих детей пролил здесь нашу кровь, – не знаю, и раньше не знал. Кровь пролили, этого достаточно. Темная часть нашей натуры сильна в них. Наверное, они слишком близки к хаосу, из которого выбрались мы, ибо им, когда они росли, не приходилось напрягать волю, как вынуждены были делать мы, чтобы совладать с ним. Я полагал, что ритуала прохождения Образа будет для них достаточно. Ничего сильнее измыслить не мог. Увы, не вышло. Они восстают против всего, что мы сотворили, и даже пытаются уничтожить сам Образ.
– А если мы, начав все заново, преуспеем – не получится ли так, что все это повторится вновь?
– Не знаю. Но есть ли иной выбор, кроме как потерпеть неудачу и вернуться в хаос?
– Что станет с ними, если мы начнем все заново?
Дворкин некоторое время молчал. Затем пожал плечами.
– Не могу сказать.
– А каким будет следующее поколение?
Он хмыкнул.
– Как можно ответить на такой вопрос? Понятия не имею.
Я вытащил изувеченный Козырь и протянул ему. Дворкин рассмотрел его в сиянии своего посоха.
– Скорее всего, это Мартин, сын Рэндома, – сказал я, – тот, чья кровь была пролита здесь. Не знаю, жив ли он еще. Как по-твоему, что бы он сказал?
Дворкин оглянулся на Образ.
– Так вот что там было за украшение. Как тебе удалось добыть эту карту?
– Как-то удалось, – ответил я. – Это ведь не твой рисунок, верно?
– Нет, конечно. Я этого мальчика никогда не видел. Но вот тебе и ответ на твой вопрос, не так ли? Если следующее поколение и будет, твои дети его уничтожат.
– Как мы уничтожим их?
Он очень внимательно посмотрел мне в глаза:
– С каких это пор ты вдруг стал заботливым отцом?
– Раз этот Козырь сделал не ты, тогда кто?
Дворкин взглянул на карту и царапнул ее ногтем.
– Мой лучший ученик. Твой сын Бранд. Его стиль. Видишь, что они творят, обретая хоть каплю мощи? Хоть кто-то из них способен пожертвовать жизнью, чтобы сохранить державу, чтобы восстановить Образ?
– Может быть, – проговорил я. – Бенедикт, Жерар, Рэндом, Корвин…
– На Бенедикте знак рока. Жерар обладает волей, но не умом, Рэндому не хватает мужества и решительности. Корвин… кажется, он в немилости и слеп?
Я мысленно вернулся к нашей последней встрече: тогда Дворкин помог мне сбежать из темницы в Кабру. Возможно, у него могли быть свои причины устроить мне побег, хотя он не ведал о подробностях моего заключения.
– Ты именно поэтому принял его обличье? – продолжал между тем Дворкин. – Это своего рода упрек? Ты опять испытываешь меня?
– Корвин не в немилости и не слеп, – сказал я, – хотя у него хватает недругов и среди семьи, и в иных местах. И ради державы он готов на все что угодно. Как бы ты оценил его шансы?
– Корвина, кажется, долго здесь не было?
– Да.
– Тогда он, видимо, сильно изменился. Не знаю.
– Полагаю, он изменился. И точно знаю, он готов попытаться.
Дворкин посмотрел на меня, долго и очень внимательно. И наконец произнес:
– Ты не Оберон.
– Нет.
– Ты тот, кого я вижу перед собой.
– Не более и не менее.
– Понятно… Я не думал, что ты знаешь об этом месте.
– Я и не знал – до недавних пор. В первый раз, когда я очутился здесь, меня привел
