— Нет. — Хавеман вернул следователю небольшой листок газетной бумаги, имевший, по мнению гестаповца, взрывоопасную силу.
— Теперь взгляните на эту листовку.
Следователь, как фокусник, извлекал из досье все
новые материалы.
— Чтобы не выглядеть круглым идиотом, — признался впоследствии Хавеман, — я, наконец, заявил, что одну листовку видел и обсуждал с дядей.
Следователь тут же зафиксировал улику против Харнака и на следующем допросе показал Хавеману объяснения дяди.
Харнак признал, что действительно обменивался с племянником мнениями по поводу листовки, но лишь потому, что точки зрения его и племянника существенно расходились. Хавеману стало не по себе. Это состояние не ускользнуло от следователя.
— Вы что-то хотите добавить?
— Нет, тут все сказано.
— Будем считать, что на этом наши деловые встречи пока прекращаются. О том, какие военные секреты вы передали дяде, вас допросит военный прокурор Редер.
Об этом В. Хавеман рассказал на Лубянке в начале 1944 года.
В феврале 1942 года он был приговорен к девяти месяцам тюрьмы за «недонесение властям по факту государственной измены». В апреле 1943 года заключение было заменено отправкой на Восточный фронт. Хавеман был назначен начальником пункта радиослежения на полуострове Керчь. В ноябре 1943 года его ранили в обе ноги и взяли в плен.
Это был единственный случай, когда кто-то из окружения А. Харнака — Шульце-Бойзена оказался волею судеб в советском плену. На советско-германском фронте между тем находились Бодо Шлезингер (расстрелян), Карл Беренс (был под Ленинградом, отозван и повешен в Берлине), граф Кай фон Брокдорф (расстрелян на фронте эсэсовцами), Альфред Траксель (убит в бою). Кого или что они защищали на фронте, на войне, против которой выступали и которую пытались предотвратить? Не жалкий ли конец они предпочли для себя? Что ж, каждый выбирает свою судьбу сам. Люди чести, они предпочитали борьбу в подполье, тяжелую и рискованную, сдаче в плен.
С Хавеманом беседовали впоследствии офицеры немецкого отдела внешней разведки. Начальник отдела А.М. Коротков поручил им выяснить обстоятельства провала Корсиканца и Старшины.
Хавеман, беседуя с разведчиками, припомнил обрывки замечаний, сделанных следователем в разговоре по телефону, и то, что услышал на суде. Из этого у него сложилось впечатление, что осведомленность гестапо об организации Харвака — ШульцеБойзена основывалась главным образом на результатах расшифровки перехваченных радиограмм. Но не исключено, что у гестапо могли быть еще какие-то источники. По словам Хавемана, Арвид Харнак все отрицал несколько недель. Но, видя, как из-за этогс страдают другие арестованные, подтвердил сведения об организации, уже известные гестапо. По мнению Хавемана, во время следствия Харнак показал себя как стойкий и бесстрашный боец.
Героически вел себя в тюрьме Карл Беренс. К нему был проявлен повышенный интерес, как к связнику между Харнаком и радистом Коппи, и гестаповцы рассчитывали услышать от него ценные признания. Но ничего не добились. По словам Хавемана, Траксель сообщил одному из членов организации, что радиоразведка установила, кто скрывается под таинственными кличками, и гестапо вело их активную разработку. В руках гестапо оказался Адольф Гримме (Новый). Гестаповские следователи пытались установить, насколько тесно он связан с организацией и как глубоко проник в структуру рейха.
Коротков внимательно прочитал все показания Хавемана. На их основании он пришел к выводу, что провал Корсиканца и Старшины произошел в результате того, что немцы раскрыли код, оказавшийся в их руках. Но каким образом это произошло? Не исключалось предательство в одном из звеньев разведывательной цепи. Не имея в тот момент полных данных, Коротков допускал подобную возможность. «Непонятная» шифротелеграмма Франца (он и был тем солдатом, упавшим с неба, в котором следствие проявило особую заинтересованность), полученная Центром в октябре, была, следовательно, сигналом опасности, поданная Хесслером. Свои соображения Коротков доложил П.М. Фитину, который принял их к сведению.
В июне 1944 года по его просьбе Хавеман был возвращен в лагерь для военнопленных номер 27 под Красногорском.
Характерно, что, находясь в советском плену и будучи допрошенным, Паннцингер отзывался, например, об Арвиде Харнаке, Харро Шульце-Бойзене и Курте Шумахере как о людях чуть ли не «малодушных», приписав им немыслимые пороки. Хотя никто ему всерьез уже не верил. Начальник абвера-III (контрразведка) генерал Бентевеньи на Лубянке не подтвердил показания Паннцингера и, более того, отозвался о Шульце-Бойзене как о мужественном человеке, презиравшем смерть и ненавидевшем нацизм.
НЕПРАВЕДНЫЙ СУД
Гитлер считал, что русские превзошли его только в одной области — разведке. Иного представить себе он был не в состоянии. Рассчитывая, что, лишив их этого преимущества, ему удастся переломить ход истории, он тешил себя несбыточными иллюзиями. Надеялся, что реализует военное превосходство Германии над СССР в течение нескольких первых недель агрессии. Рассуждал и действовал как авантюрист. За это сам поплатился головой и увлек в могилу миллионы германских солдат и офицеров. Поставленные фюрером цели по завоеванию Европы и мирового господства так и остались миражами.
Когда Гитлеру указали на конкретных «советских шпионов», пойманных зондеркомандой «Роте капелле», и Гиммлер красочно представил, какая это гигантская сеть и как глубоко она поразила структуры Третьего рейха, у Гитлера словно гора свалилась с плеч.
— Что я говорил?! Если бы не эти русские шпионы, война была бы давно завершена! Победа была бы у нас в руках.
Верил ли он сам тому, что говорил? Глупцом он не был и потому не мог не сознавать, хотя бы в душе, что причина его сокрушительного поражения лежит значительно глубже. Но признавать свой просчет?! Не таков был Гитлер. Он был готов пролить новые потоки крови, лишь бы найти виноватого. Его услужливо предложил фюреру Гиммлер.
Суеверный фюрер думал, что чем скорее погибнут его тайные противники, тем быстрее закончатся неудачи и он снова окажется на коне.
— Мой Генрих! Заговорщики должны быть казнены еще до Рождества. Они и их проклятие не должны переступить порог 1943 года. Ты меня понял?
— Да, мой фюрер.
Заинтересованность Гитлера и Гиммлера в скорейшем закрытии дела «Роте капелле» была очевидна. Но было еще одно лицо, которое жаждало крови арестованных и в то же время побаивалось, что процесс по их делу может бросить на него тень. Это был рейхсмаршал авиации Герман Геринг. Несколько офицеров из штаба люфтваффе оказались друзьями Харро Шульце-Бойзена и передавали ему секретную информацию.
С детских лет Геринг знал эту девчонку Либертас, да и с Харро Шульце-Бойзеном в свое время познакомился, бывал в гостях у супругов Шульце-Бойзен. «Ох уж этот проклятый ужин! Не сболтнул ли я чего лишнего в тот раз? — поеживался Геринг. — Еще с кем-то там познакомился. Кто же знал, что они враги рейха?!»
Геринг решил держать ситуацию под контролем. Если ему не удалось проникнуть во все поры зондеркоманды «Роте капелле», то уж настоять на том, чтобы прокурором на суде выступил его человек, он мог. Вот почему обвинителем по делу «Красной капеллы» был назначен Манфред Редер, прокурор ВВС. В необходимых случаях он проводил собственное дознание о том, какие военные секреты были переданы заговорщиками противнику. Судебный процесс был уложен в жесткое прокрустово ложе: не позднее 23 декабря 1942 года он должен был завершиться. Не нарушая процессуальных норм, достигнуть этого было невозможно. Но для нацистского судопроизводства законом была воля фюрера. Судьи и обвинение пошли по пути фальсификации. Все дело было разбито на небольшие группы по шесть человек: арестованных было много, а свидетельствовать было некому. Поэтому показания одних задержанных использовались как обвинение против других.
Подготовить необходимые обвинительные документы и само обвинение стало намного проще. Но в последнюю минуту выяснилось, что и этот трюк не проходит: написать объяснительную часть общего приговора удалось лишь после свершения казни, а обвиняемым зачитывалась небольшая часть его, касавшаяся их лично, со ссылками на соответствующие законы. По существу, это была, как говорится, филькина грамота.
Устное судебное разбирательство военно-полевого суда состоялось 15—19 декабря 1942 года и рассмотрело первые двенадцать дел, среди которых находились лидеры организации и их ближайшие помощники, включая жен. Все они были признаны виновными в государственной измене, измене военной, подрыве военной мощи рейха, шпионаже. Такова была воля фюрера.
