«Терри Ли» начинает выбирать снасти в неспокойном море при порывистом ветре. Они в ста тридцати пяти милях от берега, вокруг много судов, в том числе грузовоз, идущий из Южной Америки в Делавэр. В 8:45 утра Береговая охрана Чарлстона принимает сигнал бедствия от аварийного радиобуя и немедленно отправляет два самолёта и катер на проверку. Может быть, ложная тревога — погода умеренная, ни одно судно не сообщало о проблемах, — но реагировать обязаны. Они выходят на радиосигнал и тут же замечают аварийный буй посреди разбросанного палубного оборудования. Неподалёку дрейфует спасательный плот с поднятым тентом и надписью «Терри Ли» на борту.
Само судно исчезло, и из плота никто не подаёт сигналов. Спасательный пловец прыгает в воду. Подплывает, хватается за леер и подтягивается на борт. Плот пуст. С «Терри Ли» не спасся никто.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
— Простите, что я так вёл себя при нашей первой встрече, — сказал мне Рики Шатфорд в одном глостерском баре не так давно. Книга была в продаже уже около трёх месяцев, и семья Шатфордов — и весь Глостер — переживала волну публичного внимания. Дачники заглядывали на «Кейп Понд Айс», туристы бронировали номера в «Вороньем гнезде», Шатфордов останавливали на улице. — Вы писали о моём младшем брате, и я не мог с этим справиться, — продолжил Рики. — Я говорил людям, что убью вас.
Когда я впервые вошёл в «Воронье гнездо», мне потребовалось полчаса, чтобы набраться духу. Меня пугал не бар — я бывал в злачных местах и раньше, — а цель визита. Я шёл спрашивать женщину о гибели её сына. Я не был рыбаком, не был из Глостера и не был журналистом — по крайней мере, в своём понимании этого слова. Я был просто парнем с ручкой, блокнотом и идеей книги. Я засунул стенографический блокнот за ремень на пояснице, спрятав его под курткой. В карман джинсов положил диктофон и блокнот поменьше — на случай, если понадобятся. Потом глубоко вздохнул, вышел из машины и перешёл через улицу.
Входная дверь оказалась тяжелее, чем я думал, внутри было темно, и дюжина мужчин с пивом в руках сидели в полумраке. Каждый повернулся и посмотрел на меня, когда я вошёл. Я проигнорировал их взгляды, прошёл через весь зал и сел за стойку. Подошла Этель, и, заказав пиво, я сказал ей, что пишу об опасных профессиях, в первую очередь о рыбалке, и хочу с ней поговорить. «Я знаю, что вы потеряли сына пару лет назад, — сказал я. — Я тогда жил в Глостере и помню тот шторм. Это, должно быть, было очень тяжело для вас. Не представляю, как это тяжело».
Чего я не знал — так это что шёл судебный процесс, и первая мысль Этель была, что я работаю под прикрытием на страховую компанию Боба Брауна. Сама она в суд на него не подавала, но после гибели судна всегда появляются люди, которые задают вопросы и ищут свой интерес. В первые же недели после катастрофы в «Гнездо» проскользнули пара адвокатов, пытавшихся втянуть её в иск. Они были настолько настойчивы, что завсегдатаям пришлось помочь им выйти.
Этель была со мной приветлива, но осторожна. Она рассказала, как смотрела местные новости, ожидая вестей об «Андреа Гейл». Рассказала о поминальной службе и о том, как люди поддержали её после трагедии. Угостила меня пивом и дала имена других рыбаков, которые могли бы помочь. А потом я вышел из бара. Был тёплый день ранней весны, снег ещё лежал на северных склонах, и густой земляной запах смешивался с солёным воздухом с океана. Рефрижераторы ползли по Мейн-стрит, а пикапы въезжали и выезжали с парковки «Роузиз», шурша гравием. Мужчины в пикапах не улыбались.
«Этот город не больно-то просится, чтобы о нём писали, — помню, подумал я. — Эти мужчины не особо хотят, чтобы их расспрашивали о жизни».
И в какой-то степени я был прав. Парни в тех пикапах — и на табуретах в «Вороньем гнезде», и на Мейн-стрит в палубных сапогах и робах — не имели никаких причин со мной разговаривать. В рабочих городках люди вырабатывают трезвый прагматизм, который отсекает сентиментальные поступки вроде разговоров с писателями, и вытащить их из этой скорлупы обычно непросто. Если бы я был глостерским, или работал рыбаком, возможно, всё было бы иначе.
Но я не был, и единственным козырем — не считая того, что Этель, похоже, прониклась ко мне симпатией, а это значило больше, чем я тогда понимал, — было то, что я работал внештатным арбористом. Я жил на Кейп-Коде, но иногда брал подряды в Бостоне и часто совмещал поездки в город с вылазками в Глостер за материалом. Я заходил в «Воронье гнездо» под конец рабочего дня, усталый и грязный после целого дня на деревьях, и садился у стойки. «Слушайте, я ничего не понимаю в рыбалке, — говорил я. — Так что если вы мне не расскажете, я всё переврy».
Это, похоже, работало; постепенно рыбаки начали разговаривать. Они рассказывали о дедах, которые ловили треску на дори на Большой Ньюфаундлендской банке. О зимних штормах на банке Джорджес. О том, как подруга вышвырнула их из дома — по разным причинам, обычно уважительным. И о море. «Красивая дама, — сказал один, мотнув головой в сторону океана за дверью бара, — но убьёт тебя, не задумавшись».
Обычно передо мной во время этих разговоров стояло только пиво, хотя иногда, если беседа обещала быть интересной и я успевал наладить контакт, я вытаскивал из-под куртки стенографический блокнот. В остальных случаях я периодически отлучался в туалет — что при вечерних обстоятельствах было обычно и так необходимо. Там я наскоро записывал пару историй и возвращался в зал. Когда я сближался с кем-то — как с Крис Коттер, — я спрашивал, можно ли записать их на диктофон где-нибудь вне бара, в спокойном месте. Обычно соглашались. Один согласился, но попытался оторваться от меня, пока я ехал за ним по городу. Я всё-таки выследил его в «Грин Таверн», и в итоге мы проговорили три часа. А некоторые — как Рики Шатфорд — не хотели иметь со мной ничего общего.
Рики злился из-за смерти брата, рассказал он мне потом, и я стал мишенью для этой злости. Ему не нравилось, что я пишу о его семье, и не нравилось, что я пишу о том, чего не могу знать
