с Неприсоединившимися и, просчитав все ошибки Пруста, он, скорее всего, попытается сначала занять эту позицию.
Я кивнул, но внутрь пробрался легкий холодок страха, навеянный, в том числе, и рассказами учителя. В тот день, когда я с отцом и несколькими другими старшими вышли на разведку в северную рощу, мне это казалось забавным приключением, достойным того, чтобы о нем хвастать друзьям и знакомым. Но сейчас я стал понимать, что земли за пределами Ферм таят в себе не столько приключения и романтику, сколько смерть, мгновенную и страшную. А может быть и не мгновенную, что еще страшней.
— Не боишься? – спросил я Курта. Он непонимающе уставился на меня. А затем его глаза злобно сверкнули:
— Бояться тут тварь, что унесла мою сестру? Это пусть они боятся меня, Марк! То есть нас. Гримм решил это уже давно, а мы уходим с ним. Старина, Марк, нам на Фермах места не осталось!
— А нас не будут искать? То есть тебя и учителя Гримма.
— У отца на носу две войны – с Неприсоединившимися и с союзом Борхесов-Блоков. Сомневаюсь, что он вспомнит обо мне раньше, чем через месяц.
Я знал, что он точно уйдет, с нами или один, но идея отыскать Кристи завладела им прочно. Он говорил об этом не прекращая, строя планы, рисуя маршруты, описывая те ужасы, что ждут пустоликих при встрече с ним.
— Мы никогда не вернемся?
Курт не ответил. До исхода на запад оставалось пять дней.
***
Наверное, даже если бы не страшные рассказы учителя, и ненавязчивое ожидание плохого (например, смерти), я все равно опасался бы покидать дом Кларков. Не то чтобы мне уж очень нравилось в нем жить, но, не скрою, он удивлял и радовал меня своей необычностью. Обычные дома были полны сушеных трав, копчений и тыкв, их чуланы звенели садовыми инструментами, а подвалы и чердаки забиты корнеплодами под самый потолок. Дом же Кларков не был похож на амбар. Мне нравилась его просторность и, одновременно, рациональность использования каждого угла. Мебель стояла там, где должна и ее было не много, а шкафы были предусмотрены для книг, а не для баночек с домашней консервацией. Конечно, кое-какие припасы тут были, но они явно не были существенной частью жизни хозяев.
За четыре дня до отъезда, я обследовал верхний этаж, собравшись духом и пожертвовав предпоследней главой «Тома Сойера». Признаться, книга мне так нравилась, что я старался читать ее помедленнее и искренне жалел о тех днях, когда проглатывал лист за листом, пропуская целые куски текста. Сейчас я, конечно, перечитал все пропущенное. Новые буквы, выученные с помощью Гримма, уже не казались такими дикими как прежде, а огромный удивительный мир книги, после рассказов учителя, стал понятнее и еще ярче.
Я осматривал обрушившиеся вниз стеллажи, в поисках понятных книг. Таковых я нашел еще две и забрал их с собой вниз. Остальные упаковал, обвязав веревками и сухими тряпками, и надежно припрятал в подвале, придвинув к ним старые ящики. Там уже хранились стопки бумаг, найденных на первом этаже и несколько более-менее ценных вещей. Мне не хотелось бросать все это без присмотра. И тем более, чтобы какие-нибудь братья Пруст забрались в дом и устроили костер из ценных записей.
Курт тем временем отыскал неплохую непромокаемую сумку и по совету учителя приделал к ней лямки для плеч. Теперь сумка удобно помещалась у него между лопаток, и больше не требовалось волочить ее за собой, оттягивая руки. Остаток дня он точил нож о кусок камня, найденный наверху, развлекая меня беседами о предстоящем исходе.
Накануне мне снился сон, что я возвращаюсь домой. Городовые ловят господина Гримма и готовятся его казнить, но я вбегаю на центральную площадь и требую отпустить его. Передо мной стоял господин Пруст, а за его левой рукой пряталась голова Льва на тонкой шее.
«Что вы себе позволяете, господин Китс!?», — кричал он и голос Пруста разнесся над площадью, а я подошел почти вплотную к ним. Перед господином Прустом сложно быть храбрым. Он пристально смотрел на меня, сжав кулаки, а за ним стояли члены Совета: господин Сартр, господин Остин и Бронте – глава самой восточной фермы, похожей на очень сильно вытянутый прямоугольник. Сам господин Бронте тоже был похож на очень сильно вытянутый прямоугольник в узком черном пальто. Я заметил, что все члены совета ходили, преимущественно в черном, кроме моего отца, который в бытность свою членом совета носил серый льняной костюм.
«Господин Гримм будет наказан за укрывательство преступника, я же, в свою очередь, сделаю все возможное, чтобы он максимально потрудился на благо Ферм за это время. А вы, господин Китс, сейчас отправитесь арестную комнату. И вы», — голос Пруста стал тише, — «господин Остин, тоже».
Курт стоял под неисчислимо огромным весом взгляда его отца. Было понятно, что старший Остин еще возьмет слово, и оно будет решающим. Сзади зашевелилась толпа. Я решил, что нас обступают более плотным кольцом, не давая укрыться от охранника, который уже спешил от дверей арестной комнаты. Все пошло немного не так, как я планировал, но, внезапно, крепкие руки развернули меня и дернули вперед, увлекая в объятия. Отец прижал меня к себе, сдавив плечи, ребра и не говорил ни слова. Я вдруг понял, что меня давно считали погибшим. А потом в мои плечи вонзились тонкие пальцы мамы. Я слышал только всхлипы и не мог понять, сколько времени прошло. Я обнимал родителей, чувствуя, как горячие капли стекают по моим щекам. И вдруг я стал очень сильным, сильнее, чем Пруст, сильнее, чем господин Остин и даже сильнее чем отец. Члены совета попятились от меня, а я шагал прямо на них, круша ступени тяжелыми шагами. Господин Пруст пищал, прижатый моей рукой к стене здания Совета.
А потом мне снился другой сон. Все вдруг исчезло, и господин Пруст, и прочие, а вокруг шумел высокий лес, очень высокий, почти до самого темного неба. Горел костер, а я был совсем один среди этого леса. Было совсем не страшно, потому что я знал, что вот-вот кто-то выйдет из леса и заберет меня. Вышел господин Гримм.
— Пришел мешать тебе думать грустные мысли, — усмехнулся он. — С тех пор, как ты убежал с нами, ты не сказал ни слова. Я даже не знаю, устраивает ли тебя это место, которое мы нашли или ты хочешь двигаться дальше.
— Здесь
