на рассвете, когда серое небо над белорусскими равнинами едва начало светлеть.
Поверхность земли задрожала, словно вода в озере от брошенного камня. Потом поплыла. Не треснула и не раскололась, а потекла, как густая глина. Из этой каменной жидкости начал подниматься рельеф: холмы выгибались вверх, траншеи прорезали землю тонкими линиями, деревья росли каменными иглами высотой с палец, монастырь вздымался на возвышении крошечной крепостью. И всё это медленно застывало, сохраняя точность до последнего камешка.
Следом из глубины плиты поднялась металлическая пыль — крошечные частицы железа, стали, меди. Она собралась в движущиеся фигурки: бледное серебро наших бойцов, рассыпанных по траншеям и окопам, и яркое золото рыцарей, сконцентрированных внутри монастыря. Различать своих и чужих в текущей ситуации оказалось весьма просто. Металломантия чувствовала концентрацию стали: латы, шлемы, мечи, кольчуги. Каждый закованный в броню рыцарь сиял ярче десятка наших солдат.
Живая картография стала доступна мне на ранге Архимагистра не потому, что пожирала энергию в большом объёме, нет, затраты были терпимыми. Она требовала ювелирного контроля: одновременно удерживать текучесть камня, формировать рельеф с точностью до сантиметра и собирать металлические частицы в движущиеся фигурки. Такая многослойная работа становилась возможной только на высшем ранге, когда маг мог расщепить внимание на десятки потоков, не теряя точности ни в одном.
Полковник Ленский, которому я планировал передать командование армией на время боя, застыл над парящей моделью, изучая каждый золотой силуэт за монастырскими стенами. Штабные офицеры обступили его, жадно вглядываясь в расположение противника.
— Это… всё в реальном времени? — Ленский провёл пальцем над миниатюрной колокольней, не решаясь коснуться.
— С задержкой в две-три секунды, — подтвердил я.
Полковник коротко кивнул и склонился ниже, прищурившись. Я знал, о чём он думает: впервые за карьеру командир видел поле целиком, как шахматную доску, а не вслепую водил полки по донесениям связных. Для опытного штабиста это было оружие не слабее гаубиц.
Я отправил Скальда в небо. Ворон взмыл, ругнувшись на холодный ветер, и через мгновение в моей голове развернулась свежая картинка: рыцари уже не спали. Часовые на стенах сменились полным караулом, во дворе монастыря кипела суета, конюхи подводили осёдланных лошадей к коновязям. Конрад готовил своих к бою. Старик почуял, что ожидание закончилось. Домен бури должен был компенсировать слабость его позиции, и Гранд-командор, видимо, считал это достаточным.
Мне нужно было его разубедить.
— Грановский, — произнёс я в амулет связи, и голос командира батареи ответил через секунду. — Огонь.
Одиннадцать гаубиц открыли огонь одновременно. Земля под ногами вздрогнула, хотя батарею отвели на двенадцать километров назад, за пределы досягаемости любого боевого заклинания, какое мне известно. На такой дистанции без корректировки стрелять бессмысленно: снаряды уйдут в молоко. Именно для этого я развернул Живую картографию и у Грановского: капитан видел на своём макете монастырь, траектории снарядов и точки их падения, мог вносить поправки, не выходя из укрытия.
Первый залп лёг с разбросом — фонтаны земли и дыма поднялись к юго-востоку от монастырских стен. Я тут же передал поправку через амулет связи. Второй сместился ближе. Третий накрыл территорию за оградой, и я увидел глазами Скальда, как над монастырём вспыхнул бледно-голубой купол коллективного барьера. Две тысячи магов, работающих совместно, создали щит, способный с лёгкостью выдержать прямое попадание осколочно-фугасного снаряда. Взрывы расцветали на его поверхности яркими вспышками и гасли, не причиняя вреда. Я наблюдал за этим без удивления. При Смолевичах коллективный барьер пятисот пятидесяти рыцарей продержался чуть больше часа; здесь их было вчетверо больше, и запас прочности пропорционально выше. Ничего, терпение у меня имелось.
Ответ Конрада не заставил себя ждать. Небо над монастырём потемнело, набухая грозовыми тучами, и с них ударили молнии — яркие, ветвистые разряды, бившие не по нашим позициям, а по летящим снарядам. Металлические части снарядов притягивали электричество, и Конрад нащупал эту слабость мгновенно. Вспышки прорезали утреннее небо одна за другой: снаряды детонировали в воздухе, не долетая до барьера. Грохот раскатывался эхом по равнине. Эффективность обстрела рухнула на глазах — из одиннадцати снарядов залпа до цели добирались два-три.
Даже отсюда, через глаза Скальда, я различил движение на стенах монастыря: рыцари подняли мечи и кулаки, приветствуя своего лидера. Фон Штауфен стоял посреди внутреннего двора, окружённый мерцающим ореолом домена, и каждая молния, сбивавшая снаряд, лишь подтверждала его доктрину. Магия сильнее технологий. Так он думал.
Затем тучи поползли от монастыря в нашу сторону. Конрад расширял атаку. Я не ожидал, что его магия дотянется до наших позиций — подобное расстояние превышало возможности любого аэроманта, которого я встречал. Мастерство фон Штауфена впечатляло.
Молнии ударили в оборонительные линии, которые я возвёл минувшей ночью вместе с геомантами: три ряда траншей и окопов, каменные бруствера, пулемётные гнёзда с перекрывающимися секторами огня, ходы сообщения. Всё рассчитывалось на то, чтобы атакующая конница оказалась на открытом поле перед укреплениями. Заставить их атаковать — моя задача, и способы у меня имелись. А пока молнии находили в укреплениях металл: пулемётные стволы, ленты, каски, пряжки ремней. Несколько бойцов погибли мгновенно, десятки были ранены. По амулету связи посыпались доклады — на левом фланге, где стояли солигорские ополченцы, началась паника.
Я реагировал без промедления. Железная воля мира — заклинание, способное менять саму природу металла. Я наложил его на всё снаряжение своей армии разом. Расход резерва ощутимо ударил по каналам, но я ожидал этого и приготовился заранее. Сталь в руках моих людей стала диэлектрической. Следующая серия молний вонзилась в камни бруствера, в землю, в лужи — и не нашла металлических целей среди людей. Армия сделалась невидимой для домена бури.
Побочный эффект проявился через считаные минуты. Ленский вышел на связь, и голос его звучал напряжённо:
— Стволы перегреваются, — доложил полковник, сверившись с данными от командиров рот. — Длинная очередь — и ствол раскалён. Кучность падает, вероятна деформация.
Логично, чёрт побери, диэлектрическая сталь теряла не только электропроводность, но и часть теплопроводности — тепло от выстрелов накапливалось в металле, не рассеиваясь. Я выругался про себя. Побочные эффекты масштабных трансмутаций всегда отличались изощрённым коварством.
— Перевести часть ополченцев на охлаждение оружия, — распорядился я. — Воду на стволы, запасные стволы подносить, перегретые менять.
Боевая ценность этих людей в перестрелке невелика, пусть хотя бы принесут пользу иначе. Ленский подтвердил, и я увидел на макете, как фигурки на левом фланге засуетились, перестраиваясь. Огневая мощь армии просела примерно на четверть, однако укреплённые позиции компенсировали потерю — из-за каменных брустверов даже редкими очередями можно было нанести серьёзный урон наступающему противнику.
Я приказал прекратить огонь. Обстрел замолк.
С позиций монастыря донеслись
