— Чего надо? — заорал он.
— Когда Клюева привезешь? — крикнул бригадир.
— К обеду велел за ним приехать. А что?
— Пусть рельсовые накладки и болты захватит. Скажи, что кладовщика вчера не было.
— Ладно — махнул рукой машинист.
Паровоз свистнул, выдохнул из трубы клочья дыма и покатил назад, таща за собой пустой вагон. Рабочие проводили его взглядом и разошлись, разбирая ломы и лопаты. Один из них направился прямо к куче веток, за которыми пряталась Анна и на ходу расстегивал ширинку. Анна вся втянулась в телогрейку. За кучей послышалось журчание. Анну охватило смущение, но вдруг представила эту картину со стороны и чуть не спрыснула в кулак. Журчание прекратилось. Анна хотела выглянуть сквозь ветви, как тут же услышала приближающие шаги и голос:
— Что, Михалыч, отлил?
— Отлил.
— Ну, давай и я излажу это дело, да перекурим.
Послышался шорох одежды, а потом и журчание. «Ну, вы даете, мужики» — улыбнулась Анна. Страха она почему-то не чувствовала. Скорее было чувство озорства, которое потом вмешалось в легкое волнение. Голоса мужиков показались до боли знакомыми. Она напрягла слух. До Анны донесся легкий запах табачного дыма:
— Вот и прожили зиму. Петро — сказал тот, которого назвали Михалычем.
— Да — отозвался второй, наверное Петр — Прожили. Сейчас бы плугом земельку попахать. У нас наверное уже посевная идет.
— А чего сеять-то? — в голосе Михалыча послышалась горечь — В конце зимы уже все амбары пустые были. Жена к Сидорчуку приехала, так сказывала, что по продразверстке власть все дворы подчищала. Зернышка не оставили.
— Я тут кусочек земли присмотрел, подсохший. Раскопаю под картошку.
Анна узнала этот родной волжский говорок с оканьем. Узнала она и мужиков. Михалыч был из соседнего села Пряниха и ехал до Котласа в одном вагоне с ней, а Петро в вагоне рядом и иногда заходил в вагон к своему земляку Михалычу. Видимо дружба у них была древняя. Анна чуть не кинулась к ним «Родные мои», но порыв был мгновенный и она даже не шевельнулась, продолжая слушать знакомые и близкие голоса:
— Как без огорода? Огород нужен. Моя вот пилит домик какой никакой поставить. Невмоготу в бараке жить. Надо бы лес выписать, к Клюеву идти, да морду видеть его не хочется.
— Угробил парня.
— Ничего, как-нибудь ему это отольется.
— Надо бы оградку Алексею на кладбище сделать.
— Сделаем — заверил Петра Михалыч — Мужики рейку приготовили. Подсохнет, строгать начну.
Анна, зажав ладонью рот, беззвучно заплакала, растроганная человеческой добротой и с благодарностью смотрела сквозь щелку в ветвях на близких теперь ей людей.
С узкоколейки что-то прокричали.
— Пойдем, зовут — сплюнул Петро — Социализм надо строить.
Оба, ломая сучья под ногами, направились к узкоколейке.
Анна откинулась на кучу, вытянула отекшие ноги, вытерла слезы и потихоньку приходила в себя. Встреча с земляками, хоть и односторонняя, взволновала Анну и она уже не чувствовала себя такой чужой в этом лесу. Напряжение прошло и Анна почувствовала острый голод. Она раздвинула ветви и огляделась. Рабочие спускались в ложбину, неся на плечах инструменты — ломы, кувалды, лопаты. Анна приподнялась и согнувшись попятилась вглубь березняка. Здесь она скинула котомку и решила сделать привал. Анна развязала котомку, достала банку рыбных консервов, раскрыла ее и проглотила слюну. Отхватив от буханки хлеба добрый ломоть, она с наслаждением углубилась в процесс приема пищи. День должен быть погожим. Солнце стала чуть пригревать. Лесная тишина нарушалась редкими криками людей. Где-то в стороне слышался треск падающих деревьев, стук топоров. «Социализм строят — усмехнулась Анна, вспомнив слова Петра — И зачем это — размышляла она — Дать им свободу и все. Вон Михалыч и огородик хочет раскопать и домик думает строить. Так ведь и земли дадут с гулькин нос и леса могут не выписать. Хотя тут и земли и леса края не видно. А все равно — решила Анна — И землю они распашут и дома построят, корни здесь свои на севере пустят и детей вырастят». За этими размышлениями, Анна насытившись незаметно сомкнула веки, размякла и задремала. Сказался недосып этой ночью и нелегкая дорога сюда. Сон был коротким, но глубоким. Анна потянулась, хрустнула пальцами и прислушалась. Никаких изменений не произошло. Все также с треском изредка падали сваленные деревья. Потихоньку этот рабочий шум стал утихать, а потом прекратился. Анна насторожилась, но быстро догадалась — «Обед наверное». Она достала часы, щелкнула крышкой. Да, время подходило. Анна решила вернуться к узкоколейке. Завязав котомку, она бросила взгляд на пустую консервную банку и повертев ее в руках, сунула в карман телогрейки. «Брошу где-нибудь, а здесь следов оставлять не надо» — осторожничала Анна. Почему она боялась оставить свои следы, чего она остерегалась, Анна сама не могла себе ответить. Она понимала что ее сюда привело. Это была ненависть к человеку, который принес горе ей, Шуре, отняв жизнь любимого ими человека. Как Анна выплеснет эту ненависть, что сделает, она еще не понимала и ничего не планировала. Пока она хотела только одного — увидеть Клюева, почувствовать его присутствие и дать ему понять, что причиненное им зло не прощается.
Анна подошла ближе к узкоколейке, обратно к той куче ветвей, где пряталась накануне. Она присела и взглянула поверх ветвей. Из ложбины поднимались рабочие. Они собрались наверху и двинулись сквозь лес в сторону правой ветки узкоколейки. «Обедать пошли — догадалась Анна — У них там вагон-столовая. Ну что ж буду ждать. Этот должен приехать скоро, если ничего не изменится».
Анна устроилась поудобней и приготовилась к ожиданию. Ждать пришлось не долго. Рабочие — путейцы уже пообедали и прошли опять в ложбину, вновь раздался стук топоров, когда гордо заявляя о себе пронзительным гудком, вдали показался паровоз с вагоном впереди. Он резво пробежал расстояние до Анны, притормозил, шумно пыхтя, потом крадучись подвел вагон к самому краю ложбины. Дав три коротких свистка, машинист вылез из своей будки и побежал в конец вагона. Там он взял с обочины здоровое полено и сунул его под передние колесные пары. «Что он так близко к спуску поставил вагон? — не поняла Анна, а потом догадалась — Ему же заказывали накладки и болты привезти. Выгружать здесь будут, чтобы ближе тащить».
Машинист отцеплял вагон от паровоза, когда в дверях показался человек. «Клюев» — сузила глаза Анна. Он был в кожаной фуражке и плаще серого цвета. На ногах высокие яловые сапоги. Лицо было трудно рассмотреть, оно скрывалось в тени тамбура. Но вот он ступил на подножку вагона и окликнул машиниста возившегося со сцепкой. Теперь лицо Клюева попало в свет солнца и Анна отчетливо рассмотрела его. Черты его лица вызывали у Анны неприятные чувства. Одутловатое с толстыми мясистыми губами и узкими глубоко посаженными глазами оно напоминало ей борова, когда-то жившего в сарае у тетки Даши. «И фигура-то подстать ему» — заключила Анна.
