своей работой. Например, когда мне надо, чтобы кто-то написал буковку, я одному ребенку говорю: «Пожалуйста, напиши буковку! Ты такой умный, я в тебя верю, и ты в себя поверь!» Другому говорю: «Напиши буковку, не то получишь по лбу!» А третьему вообще ничего не говорю. Просто молча подхожу и даю ему по лбу, потому что знаю, что он и слушать меня не будет. А так ему станет жалко себя, досадно, обидно, и он скажет: «А не написать ли мне с горя буковку, назло ей?!»
Кавалерия
Прошел час. Поезд отстукивал километры из Москвы в Петербург. Берсерки пока не нападали. Может, действительно только следят? Подушка от тряски вывалилась. Пришлось заменить ее на другую. Сашка со шнеппером, спрятанным в пакет, караулил снаружи. Макар торчал в туалете, вооруженный сразу двумя шнепперами – своим и Лены. Роль у Макара была важная. Называлась она «засадный полк». У Макара с Сашкой была договоренность, что, если затеется перестрелка, Макар выскочит и атакует берсерков со спины. Пока что, правда, появилась только чистенькая старушка с полотенцем и, переминаясь у туалета, стучала в дверь монеткой.
Рина забралась на верхнюю полку, захватив с собой рюкзак. Твердый край камня мешал ей. Она то и дело натыкалась на него спиной, ойкала и принималась тихо ругаться. Ругалась она смешно, в том стиле, в котором, по уверению Мамаси, культурные женщины в девятнадцатом веке объяснялись со своими провинившимися мужьями.
– Я разочарована, милый друг! Ваше поведение меня огорчает! – ворчала она, переворачивая рюкзак другой стороной.
Цветок Трех Миров проступал сквозь брезент рюкзака, что ничуть ему не вредило. Вздрагивал вагон, вздрагивал рюкзак, и только цветок не реагировал на толчки, оставаясь все в той же точке пространства. И оттого Рине казалось, что белый цветок с алой сердцевиной – золотой гвоздь, на котором держится Вселенная.
Ощутив, что наверху происходит нечто интересное, сквозь полку просунулась голова Дани. Рину это нервировало. Непросто привыкнуть к голове, которая точно срезанная торчит у твоей ноги, да еще и с любопытством моргает.
– Фабрика абсурда! – сказал Даня, созерцая цветок. – Хотя, если задуматься, все объяснимо! Он сразу везде. И у нас, и в болоте, и на двушке. Представь себе родинку на руке у человека, одетого в три свитера, которые ему велики. Человек совершает движения, складки пространственной ткани – то есть свитера! – смещаются друг по отношению к другу, а родинка остается на том же месте! Гениально!
– А почему тогда цветок перемещается вместе с вагоном? – заинтересовалась Рина.
– А почему родинка движется вместе с рукой? Потому что сама рука в движении! Корни цветка – в бывшей закладке!
Даня самодовольно ухмыльнулся, и голова его скрылась. Рина попыталась читать, но не смогла сосредоточиться. Начала писать, но печатать при тряске было нереально. Так и не придумав, что дальше сделает со своим героем, который во время страшного пожара оказался в подвале, набитом бочками с порохом, Рина уложила маркиза дю Граца спать, утешив его рассуждением, что утро вечера мудренее.
Убаюкав героя, Рина и сама легла, спрятав под одеяло шнеппер и нацелив его на дверь в купе. Ее беспокоило, что она не помнит, можно ли стрелять сквозь одеяло. Не взорвется ли пнуф еще внутри одеяла? И вообще взорвется ли? Ведь ему нужен для взрыва сильный удар, а одеяло его смягчит.
Система кондиционирования почему-то не работала. Все поневоле распахнули двери купе, чтобы не задохнуться. Пришел сердитый человек с голым подбородком и лохматой шеей, стал открывать ключом щитки в потолке, что-то трясти и проверять. Потом попытался проникнуть в последнее купе, единственное из всех закрытое, долго стучал, но его не пустили, и он, ругаясь, ушел.
Толчки вагона убаюкивали Рину. Она лежала и с закрытыми глазами слушала, как Лара и Лена внизу обсуждают, был ли Родион когда-нибудь влюблен.
– Была какая-то история с девушкой, которую ему подарили, но, кажется, она ничем не закончилась! – сказала Лара.
Истории чужой любви она запоминала замечательно. Здесь ее память срабатывала цепко, как капкан. Заметив это, математичка в школе, в которой Лара некогда училась, пыталась использовать это свойство памяти, чтобы научить Лару хоть чему-нибудь.
– Цифра влюбилась в другую цифру! Это называется «умножение». Развод – это деление! А если кто-то в кого-то влюбился, а непонятно, кто и в кого, то это икс! Запомнила? А если и второго имени не знаешь, то это уже игрек и получается уравнение с двумя неизвестными!
Старушка с полотенцем, отчаявшись выгнать из туалета Макара, прошла через весь вагон. Сашка, торчавший в проходе, вызвал у нее раздражение.
– Проходите уже куда-нибудь, молодой человек! Не стойте столбом! – сердито говорила она, протискиваясь мимо и скрываясь в том купе, где спала Алиса.
Сашка продолжал упрямо дежурить в коридоре, созерцая мелькающие за окном елочки. Под одним из мостов было крупно и криво написано краской: «Спасибо за 52 км вместе!» Что это значило? Почему 52? Что случилось потом? И наконец, где взяли краску для таких сложных страданий? С собой, что ли, принесли баночку, предвидя разлуку? Сашка крутил загадку и так и сяк, но она так и осталась загадкой.
Вскоре и елочки, и платформы надоели Сашке до тошноты. Он присел было на откидывающееся сиденье, как вдруг дверь, ведущая в соседний вагон, распахнулась, и появился мужчина лет двадцати пяти с лицом широким, как чемодан. Он быстро шел, заглядывая по пути в приоткрытые двери купе. Сашка занервничал. Оружия в руках у незнакомца заметно не было. Однако мощным сложением мужчина очень смахивал на берсерка. Подпускать его к себе Сашке не хотелось. Он скрылся в купе и, прикрыв двери, вслушивался, сжимая рукоять шнеп-пера.
Он слышал, как незнакомец приблизился, на несколько секунд остановился напротив их купе, как бы решая, что ему делать дальше, после чего повернулся и удалился в ту же сторону, откуда появился. Сашка разжал взмокшую на рукояти ладонь и вытер ее о волосы.
– Берсерк? – спокойно спросила Фреда, размешивая ложечкой чай. – Надо было пнуфом!
– Он не нападал.
– Значит, разнюхивал. Я бы выстрелила, если бы ты в проходе не торчал.
– Иди его догони. Он недалеко ушел, – посоветовал Сашка.
– Нет уж! Даже и не собираюсь делать чужую работу! Зачем торчать в коридоре, выдавая себя за нашего защитника, а потом ни в кого не стрелять? – заявила Фреда.
– Давайте я на разведку схожу! – вызвался Даня и, выскользнув в соседнее свободное купе, стал раздеваться. Как известно, классический невидимка не может позволить себе даже такой скромной роскоши, как носки, и вынужден работать исключительно в костюме Адама.
Примерно месяц назад Даня
