— Вот и хорошо, — похвалила я их обоих. — А сейчас мы пройдем с Матвеем прогуляемся, а то мне надоело в комнате сидеть.
Я зашла к себе. Я чувствовала, как во мне что-то изменилось за сегодняшний день. Это из-за опасностей, волнения, раскрытия тайн, а еще — и мне не хотелось в этом признаваться самой себе — что-то во мне зажглось, когда этот гадский Аркадий обнял меня. Не к нему, упаси Боже, а вообще что-то с нервами произошло, не знаю. И вновь вспыхнула обида на Графа: ну почему, почему его нет тогда, когда он особенно нужен? И почему молчит его мобильник? «Сам виноват, — с внезапным озлоблением подумала я, — мужчина должен все предусматривать, он должен отвечать за все, даже за то, что он сам же и упускает».
Я взглянула в зеркало. На меня смотрело довольно симпатичное личико, строгое, как у поморок. Нос блестел. Когда пудрилась, я как бы окунулась в свои огромные сине-зеленые опытные глаза, и в них сейчас был блеск колдовской — даже меня они прожигали насквозь, ух, как прожигали!
Глава 55
ВОСКРЕШЕНИЕ ПРОШЛОГО
Милиционер Петя сказал мне, когда мы проходили:
— Встретила брата? А то я не успел сказать, ты так быстро проскочила.
Я кивнула и поблагодарила неизвестно за что. Все-таки ему надо было бы исполнять свои прямые обязанности, а не девушкам услуги оказывать. Пусть эта девушка и я. Вернее, тем более что это я.
Я окинула взглядом Матвея, присматриваясь к нему только сейчас. В нем что-то явно изменилось, хотя он был одет как обычно: в неизменные джинсы, кожаную куртку, темную рубашку с мягким проблеском золота под воротником. Я подумала, что это, наверное, во мне самой произошли изменения, которые и заставляют все видеть в новом свете. Во всяком случае, любопытство мое, теперь уже безопасное, было сегодня особенно возбуждено.
Я взяла его под руку.
— Что же ты все время молчишь? — спросила я. — Слова из тебя не выдавишь. Мне о тебе рассказывали другое.
— Что же тебе рассказывали?
— Что ты бесстрашный, сильный. Многое рассказывали.
— Я представляю. Но я давно хотел с тобой поговорить. Как увидел тебя, уже не могу ни о чем другом думать.
— Долго же ты собирался.
— Это не я виноват. Все время что-то мешало. Да и я был занят.
— Работа? — насмешливо спросила я.
— Это тоже. Но теперь, Света…
— Так куда же мы пойдем? — перебила его я. — Ко мне нельзя, у меня соседка непривычная к гостям. Тем более что я о тебе ей кое-что рассказывала.
Он помрачнел, но я, рассмеявшись, встряхнула его руку:
— Ничего страшного, не бери в голову.
Я заметила, как потемнел воздух: стало душно, со стороны клумб сильно запахло цветочным ароматом. Над головой, поглотив синее еще небо, вздулась мутная, зловещая туча, и сразу ударил ветер, предвещая близкую грозу.
— Вот что, — решительно сказала я, — скоро нас основательно промочит, надо искать убежища. Ко мне нельзя, от ресторанов меня уже тошнит, остается один выход: ехать к тебе. Тем более что у меня ты уже был, теперь твой черед принимать гостей. Ты где-нибудь живешь же?
Я сама себе удивлялась. Накатило темное, тяжелое, как эта туча над головой, сама себе не принадлежала. Хотелось встряхнуться, сделать кому-то больно. Но кому? Может, себе? Не узнавала себя, но и не сдерживала, говорила Матвею что-то совсем сумасбродное. И было все равно. Да, пусть!
— Ну, где твой мотоцикл? Хочу ехать на твоем мотоцикле, как валькирия. Знаешь, кто такие валькирии? Скандинавские ведьмы-воительницы, скачущие на лошадях. Буду валькирией на мотоцикле.
Мотоцикл стоял недалеко от проходной, прикованный к чугунной ограде университетского комплекса. Вблизи он показался мне огромным, черным, зловещим, под стать моему настроению, которое, однако, несмотря на присутствующие оттенки, не мешало мне становится все более дерзкой, отчаянной.
Он дал мне свой шлем, и мы понеслись сквозь набухающую влажную тьму, словно навстречу битве. В темно-лиловом небе грохотало; отдаленно, глухо, все время накапливая силы для окончательного броска, катился далекий гром. Дождя еще не было; было и жутко, и весело лететь сквозь сумерки куда-то в неведомое.
— У тебя есть дома что-нибудь из еды? — крикнула я Матвею.
Он кивнул, не оборачиваясь. Потом повернул голову:
— По пути заедем в магазин.
— Так есть или нет? — снова крикнула я.
— Заедем!..
Возле какого-то магазинчика Матвей оставил меня на мотоцикле, а сам кинулся внутрь. Я сидела верхом, ощущая на себе взгляды прохожих мужчин, и дерзко улыбалась в ответ. Невидимое небо содрогалось уже над головой, и ближе, ближе вспыхивал великолепный голубой свет.
Он вырвался из дверей магазина с двумя наполненными пакетами. Один пристроил перед собой, другой дал мне.
Мы проехали всего метров пятьдесят, пока не свернули во двор. Квартира, которую он снимал, была в этом же доме на шестом этаже как раз над магазином. Я стояла под козырьком подъезда, пережидая, пока Матвей где-то пристраивал свой мотоцикл; он появлялся и исчезал, как быстрое, летучее привидение, — я не успевала ловить его взглядом.
Лифт был обычный, тесный, как во всех типовых многоэтажках. Коричневый поцарапанный пластик, алюминий, автоматика, герметичность.
— Сейчас мы полетим в космос, прямо в грозу, — засмеялась я.
— Полетим, — согласился он и поднял голову, словно бы мог что-то увидеть сквозь содрогающийся потолок кабины.
Квартира была двухкомнатная: гостиная и спальня. А еще — маленькая кухня, куда мы первым делом прошли, чтобы свалить пакеты. Ветер гулял по комнате, хлопая оконной рамой.
— Я окна оставляю открытыми, не люблю духоту, — пояснил Матвей, прикрывая окно.
Он подошел к столу и принялся выкладывать продукты. Две бутылки шампанского, армянский коньяк, минеральная вода, колбаса, ветчина, хлеб, много фруктов, конфеты. Жертвоприношения на алтарь любви. Почему Граф так не вовремя уехал? Алтарь мести… Нет, алтарь слепой судьбы.
Я оставила его на кухне и прошла в ванную. Посмотрела на себя в запыленное зеркало. Сверкающие дикие глаза, отчаянность в лице — неужели это я? Я помнила себя такой лишь раз, еще в юности, когда все у меня рушилось, жизнь с грохотом, как сейчас этот небесный гром за окном, катилась в бездну, и, чтобы выжить, я решила поменять все: фамилию, судьбу, даже лицо. А когда в больнице погружалась в стерильно-стеклянный наркотический сон, думала суеверно, что операция — лишь предлог, чтобы окончательно заменить одну жизнь на другую, земную на ту, райскую, где нет предательства, а есть лишь доброта отчуждения, отстраненная вежливость, но и покой, покой.
Однако тогда все оказалось не так уж плохо. Когда по прошествии периода реабилитации сошли синяки и спали опухоли, я неожиданно быстро привыкла к новой себе: стала решительнее, удачливее, кажется, умнее. Наверное, тогда это было мудрое решение — сменить себя, что признал и отец. Не каждому удается войти в новую жизнь, в жизнь новой страны, Франции, западной цивилизации, оставив в прошлом не только воспоминания, но и всю себя прежнюю.
