Потом был колледж, потом был бурный и достаточно скоротечный роман с Полем. Поль Рикар, выходец из крепкой старофранцузской семьи, был начинающим художником и, следуя по стопам богемных кумиров, снимал крошечную квартирку на Монмартре. Он был высок, длинноног, с вдохновенными жгучими глазами, горевшими почти неистовым огнем, и я попалась, как птичка в силок — коготком, лапкой, всем своим новым естеством, прежде чем догадалась, что за всем его внешним великолепием лежит полная, неизлечимая, окончательная пустота.
Никогда раньше не сталкиваясь с подобным, я, даже уже все осознав, долго не понимала, как можно жить, сверяя каждый свой шаг с авторитетом любимой газеты, рекламы, соседей по подъезду. Пустота, опирающаяся на пустоту, — в этом, разумеется, была своя логика, опирающаяся на вековые устои французских буржуа, но мне-то какое было дело до их традиций?
В период нашего бурного романа у Поля наступило — словно по звонку будильника, заведенного общественным кукольником, — время перехода к новому жизненному этапу, ознаменовавшееся сбрасыванием с себя романтической личины богемного художника и оформлением корректного образа студента престижной школы бизнеса. Все относящееся к живописи было тот же час забыто, тщательно упаковано, перевязано красивой ленточкой и отложено на антресоли… До удобного случая, когда — под настроение, с гостями, родственниками или друзьями — воспоминания можно было бы извлечь и поделиться прошлым: вот я был мальчиком, вот я был на рыбалке, а вот я писал натюрморты, не правда ли, совершенно съедобно.
Поль так и не понял, почему я решительно порвала с ним. А у меня все к нему остыло. Оказалось, я искала лекарства от прошлого в пустоте, и пустота грозно, как сейчас это тяжелое небо, навалилась, едва не раздавив. Пустоту в себе хотела заполнить внешней пустотой.
Я сбежала обратно, в Россию, поступила на журфак, и вот теперь, по прошествии лет, в личном плане почти ничем не ознаменованных, — новый этап, новая попытка найти себя, попытка, сегодня и вчера едва не кончившаяся трагедией.
«Ты глупа! — сказала я себе в зеркале. — Ты глупая дурочка, ищущая неизвестно чего и маскирующая свои поиски ясными, понятными, но все же обманными целями».
Я оторвалась от зеркала. Смотреть в свои темнеющие серо-зеленые, беспощадные глаза было странно и приятно, но я и так уже здесь задержалась.
Я прошла на кухню, где Матвей колдовал с продуктами. За окнами вспыхивало фиолетово, гром катился совсем уже близко, в окно вновь ворвался уже неземной воздух, который я стала вдыхать, стоя у окна, и от которого у меня зазвенело, как стекло, сердце.
Меня опьяняли эти синеватые содрогания, а потом первые капли дождя тяжело и холодно ударили с уличной стороны по жестяному подоконнику. Я повернулась к Матвею. Он, стоя возле стола, вопросительно смотрел на меня:
— Мы здесь будем сидеть или пойдем в комнату?
— Да, пойдем в комнату, а то здесь у тебя тесно.
В комнате диван, два кресла, журнальный столик. У стены — сервант с посудой за стеклом. Там же — маленькие фарфоровые статуэтки.
— Ты у кого снимаешь квартиру?
— Пенсионерка одна. Она сейчас живет у подруги, а деньги за квартиру обе делят.
— Сколько ты им платишь?
— Четыреста зеленых.
— Что-то много. Ты переплачиваешь. Здесь же ничего нет, даже телевизора. За такие хоромы что-то слишком много.
Он пожал плечами:
— Зачем мне деньги? А старухам на пенсию не прожить.
— Ты добрый. Или, может быть, грехи так искупаешь?
Он испытывающе посмотрел на меня, вздохнул:
— Давай выпьем. А то мне много надо тебе еще рассказать.
Я кивнула:
— И конечно, о твоей русалке?
Еще один мрачный взгляд, который шел вразрез с моими планами.
— О ней. Ну, за тебя, за твои успехи.
— Давай уж и за твои, — не согласилась я.
— Хорошо, за нас, за наши успехи.
— Лучше говори, о чем ты хочешь рассказать. А то у нас начинается состязание в великодушии, а я этого терпеть не могу.
Мы выпили. Я взяла персик, надкусила. Исподлобья посмотрела на Матвея. Я начинала злиться неизвестно почему. Мне хотелось либо разрушить это тягучее общение какой-нибудь неожиданной выходкой, либо немедленно уйти. Я взяла бутылку коньяка и налила нам обоим. Молча пододвинула ему его рюмку.
— Сегодня у меня особый день. Не думай, я пью мало. Но сегодня хочу. Знаешь, Катька Воронцова и Паша Маленький сегодня хотели меня убить, но сами попали в аварию. Возмездие в чистом виде.
— Я слышал, у нас слухи быстро расходятся. Я не думал, что они сейчас решатся. Надо было их раньше прихлопнуть, — сказал он почти равнодушно.
Я мысленно ужаснулась его словам: в его устах это звучало совсем по-иному, чем у нормальных людей. Я все забывала, что сижу за столом с настоящим киллером, который уже убил — и не только на войне — много-много людей.
Нет, я не могла заставить себя бояться. И не могла увидеть в этом мирном парне чудовище. «Все перемешалось, — подумала я, — убийцы выглядят нормальными людьми, а многие нормальные — стали чудовищами».
Я взяла его ладонь.
— У тебя сильная рука, надежная, — сказала я. — А теперь говори, что ты хотел мне рассказать.
Когда он стал рассказывать — все о своей русалке, с подробностями, медленно, не упуская деталей, он забыл обо мне. Мне оставалось только слушать то, что я уже знала. Оставалось пить вместе с ним и решать, зачем это ему надо — рассказывать мне все, и каждой ли новой встречной девице он исповедывается в своем былом предательстве? Потом я стала испытывать гнев, я разозлилась безмерно: каково дьявола он затащил меня к себе? Только ли для того, чтобы оправдаться, или просто бьет на жалость, найдя тем самым простейший способ уложить бабу к себе в постель?
Нет, это я сегодня полна злости, я вижу в других то низменное, что клокочет во мне. Мне не хотелось смотреть на его отрешенное лицо, тем более что меня сейчас он явно не видел. Я встала, прошла к выключателю; комната погрузилась в темноту, из которой сразу проступили лиловые сумерки. Матвей сразу отдалился, я нашла его руку, и он сжал мою ладонь своими пальцами.
Мы выпили еще. Я была трезвая, как стеклышко. Его рассказ взволновал меня, мне хотелось исповедоваться ему, но я понимала, что это лишнее, однако темнота, наши дыхания, тепло его руки… Во мне боролись одновременно две души, боролись отчаянно, горько, безнадежно. Одна хотела спасти Матвея, другая погибала сама. Я чувствовала, что из-за жалости к нему уходит из меня тот стержень, который позволял жить все эти годы, позволял верить, давал надежду и какой-то смысл в жизни. Сейчас мне уже не хотелось отомстить ему за ту проданную им девчонку, я хотела любить, прощать, радовать собственной красотой, дарить нежность. А может, в этом как раз и есть особая месть? Приоткрыть ему краешек тайны, показать отблеск сокровища, который он когда-то потерял? Я знала только одно: сегодня, сейчас, все и должно как-то разрешиться.
