Зазвонил телефон и звонил долго, но Матвей трубку так и не снял. Когда звонки закончились, он принес из гостиной пистолет, разобрал, тщательно почистил и смазал. Он давно уже не опасался носить пистолет с собой, с тех самых пор, как Граф оформил его сотрудником охранного агентства. Теперь и милицейский обыск ему не был страшен.
Навинтив глушитель, он привычно сунул пистолет в кобуру под мышкой. Эту кобуру он специально приспособил для пистолета с глушителем. После этого Матвей выключил газ и пошел к коридору. На пороге оглянулся, последний раз оглядел комнату и вышел.
На улице мелко моросил дождь. После вчерашней ночной грозы небо не только не очистилось, но окончательно, уже плотно, ватно, покрылось серыми, в некоторых местах сизовато-лиловыми облаками. Приподняв воротник куртки, Матвей выкатил из ближайшего железного сарайчика, приткнувшегося к длинному ряду гаражей, свой мотоцикл. Гараж он арендовал у Ивана Сергеевича, одинокого и пожилого соседа, обитавшего в его подъезде этажом ниже. Тот уже год как продал свой старый «Москвич», сразу осиротел, но за гараж держался. Старик еще надеялся, что судьба может как-нибудь повернуться лицом, появятся — хоть бы и с неба — деньги, и новая машина займет привычное место в гараже.
Мотор завелся сразу, Матвей поправил шлем и выехал с тротуара на проезжую часть дороги. Ехать пришлось через центр города, слава Богу, на Ленинградском проспекте пробок не было, да Матвей и не спешил. Был он в странном состоянии как бы начала болезни, когда голова все тяжелеет, мысли, если не путаются, то ворочаются тяжело и бестолково, словно моржи или котики на океанском побережье.
По дороге он заехал в знакомый хозяйственный магазин, походил среди полок с краской, лаками и растворителями. Ничего из того, что ему было нужно, не нашел, поэтому подошел к бдительной продавщице, независимо смотревшей прямо перед собой в голую стенку, а на самом деле не упускавшей из поля зрения движения покупателей, и спросил что-нибудь из кислотных растворителей.
— Мне совсем немного надо. У вас есть бутылки поменьше? Чем меньше, тем лучше.
— Есть соляная кислота в пол-литровых бутылках. Вам для чего? Если разводить краску, то вам не кислота нужна, вам подойдут обычные растворители. Может быть, олифа?
Матвей поблагодарил за совет и купил бутылку соляной кислоты.
Вышел из магазина, посмотрел на плачущее небо. Сиденье мотоцикла глянцево блестело. Он сел, сразу ощутив сквозь джинсы холод и влагу под собой. Под воротник просачивались капли дождя, но на все неудобства ему сейчас было наплевать. Немного дальше хозяйственного магазина стоял овощной киоск. Матвей купил у молодого рослого блондина по килограмму апельсинов и яблок, сложил все фрукты в свою спортивную сумку. Потом поехал дальше.
Поворот на Беговую улицу он пропустил, поэтому пришлось возвращаться к Боткинскому проезду. Часть дороги здесь была разворочена. Дорожная машина длинной пикой долбила асфальт, а за ней рабочие вручную раскапывали траншею. В одном месте уже оголилась черная полуметрового диаметра труба с клочками поврежденной изоляции, которую сдирали до конца, видимо собираясь изолировать по-новому.
Матвей доехал до проходной. Железные ворота, через которые только что проехала машина «скорой помощи», едва начали закрываться, когда Матвей въехал следом. Охранник с лицом, обезображенным давним фурункулезом, остановил его. Матвей представился служащим охранного агентства, сказал, что хочет навестить раненного в ДТП сослуживца, и попросил присмотреть за мотоциклом. Чтобы подкрепить весомость просьбы, сунул в карман мужику смятую купюру. Охранник невольно вытащил деньги, поглядел. Оказалось, пятьдесят долларов. Сумма его удивила, но мужчина ничего не сказал, спрятал доллары и обещал присмотреть за мотоциклом. Видимо, на своем посту он насмотрелся многого и уже привык ни на что не реагировать. Особенно когда за это платили.
— Завози сюда, — указал охранник за домик при воротах. — Можешь идти искать своего приятеля, здесь твоего коня никто не возьмет. Значит, пойдешь прямо, а потом свернешь направо. Там спросишь.
Матвей пошел по центральной аллее. Дождь не перестал, только истончился; блестели от воды листья деревьев и кустарников, трава на газонах, свежеокрашенные лавочки, сейчас пустующие. Пробежал с тележкой совсем молодой парень в белом халате и шапочке, ловко обогнул бумажный мешок у бордюра и скрылся за высокими кустами у ближайшего корпуса. За ним проехал грузовик с большими бидонами — пустая, плохо закрепленная тара громко дребезжала в кузове. Наверное, привозили молоко или еще что-нибудь, необходимое в здешнем гигантском хозяйстве.
Прошли трое санитарок, несшие в руках стопки аккуратно сложенного белья. Одна из санитарок была чем-то похожа на Свету — или, вернее, имела в себе частицу того, что в самом полном объеме содержалось в той далекой Свете, а также и в той, что вчера вернулась к нему, чтобы вновь уйти, теперь уже, кажется, безвозвратно. Оглянувшись, он поймал заинтересованный взгляд этой девушки, в котором тоже мелькала знакомая, таинственная тень, тотчас исчезнувшая навсегда. И сразу же Матвей почувствовал такую душевную муку, что вынужден был сесть на мокрую скамейку, — не держали ноги, и сильно дрожали пальцы, когда он, пряча в кулаке от дождевой взвеси сигарету, подносил к ее кончику трепещущий огонек зажигалки.
Некоторое время он курил, стараясь ни о чем не думать. Все и так было уже решено, а мысли приносили только лишнюю боль. Через некоторое время он потушил сигарету о чугунную основу лавочки, поднялся и пошел дальше.
Свернув направо, как ему подсказал охранник, он остановил бредущего куда-то больного в полосатой пижаме и с перевязанной рукой. Больной молча указал ближайший корпус и побрел дальше.
В полутемном вестибюле Матвей увидел окошечко дежурной сестры, к которой он и обратился. Полная от сытой и сидячей работы старушка неторопливо водила пальцем по строчкам в амбарной книге, потом сказала номера палат. Предупредила, что в реанимационное отделение посетителей не пускают, а в одиннадцатую, где лежала больная Воронина — «Нет, Воронцова, — поправилась медсестра, заглянув в книгу, — в одиннадцатую можете пройти».
Матвей поблагодарил и отошел к небольшому окну, по которому снаружи извилисто стекали, свиваясь и расходясь, тонкие струйки дождя. Какое-то странное, не присущее ему, но уже не раз за утро посещавшее его оцепенение вновь охватило его. Словно загипнотизированный, смотрел он на струйки дождя, не мог от них оторваться, пока голос медсестры не заставил его вздрогнуть:
— Молодой человек! А вы кто больным будете?
