Навстречу выбежал лакей, предупрежденный гонцом о скором возвращении хозяина. Он увел Негодяя в конюшню, получив подробные и строгие наставления о том, как следует обращаться с лошадью.
Фолкнер вошел в дом. Он быстро помылся холодной водой, потому что у него совершенно не было времени ждать, когда нагреется вода для ванны, и спешно переоделся.
Не прошло и получаса с момента его возвращения в Лондон, как он снова вышел из дома, направляясь в Вестминстер на аудиенцию к герцогу.
Он шагал быстро и уверенно, чувствуя себя в городе, словно рыба в воде. И, тем не менее, то и дело морщился от запахов. К превеликому удивлению, он обнаружил, что даже во дворце воздух довольно спертый, насыщенный запахами пищи и немытых тел. Фолкнер всегда был несколько более чистоплотным, чем большинство окружающих его людей. Однако раньше не слишком обращал внимания на изнаночные стороны городской жизни.
К тому времени как он вступил во внутренние покои герцога, настроение было препоганейшим. Лишь искреннее уважение к Мальборо и давняя самодисциплина помогали ему сдерживать свои чувства. Фолкнер вошел.
Герцог отвлекся от чтения лежавших перед ним бумаг. Он сидел, как и прежде, за письменным столом, заваленным всякой писаниной. Его парик, как всегда, покоился где-нибудь на стуле, а рукава рубашки были закатаны до локтей. Он с удивлением, но обрадованно посмотрел на Фолкнера.
— А-а, вот и вы. Вот уж не ожидал, что вы вернетесь так скоро.
— Негодяй — добрый конь. Он не возражал, что я гоню его во всю прыть.
Герцог кивнул. Как и Фолкнер, он питал слабость к лошадям и считал их в некотором отношении более достойными созданиями, нежели людей.
— Присядьте. Я велю принести чая.
Слуга принес чай и снова вышел из комнаты. Они остались вдвоем. Мальборо откинулся на спинку стула, благосклонно посмотрел на Фолкнера.
— Ну что ж, как там поживает сэр Исаак?
— В целом, неплохо. Но, по-моему, он все-таки перетруждается. А как шотландцы?
— Ах, да, мое послание. Судя по всему, у них в последнюю минуту возникли кое-какие сомнения. И теперь они требуют пересмотра ряда пунктов, которые были улажены еще несколько месяцев назад. Парламент бурлит, некоторые министры серьезно поговаривают о войне. Ее Величество не скрывает своего неудовольствия. И я решил, что будет лучше, если вы вернетесь сюда.
Итак, налицо типичный кризис. То, с чем он сумеет справиться лучше всех. Фолкнер кивнул.
— Я сделаю все, что в моих силах. С чего, по вашему мнению, нам лучше всего начать?
Они проговорили целый час, вместе обдумывая линию поведения как с несговорчивыми шотландцами, так и с правительством Ее Величества, которое, по их общему мнению, в один прекрасный день может впасть в истерию. Разумеется, королева не имела к этому ни малейшего отношения. Они питали к ней величайшее почтение. Но она, помимо всего прочего, была женщиной. Поэтому вполне естественно, что ее следовало ограждать, насколько возможно, от неприглядной стороны баталий, в том числе и политических.
Фолкнер поймал себя на мысли, что думает о другой женщине, которая ни за что на свете не позволила бы так себя опекать. Он нахмурился.
— Что-то не так? — поинтересовался герцог.
— Да нет. Просто вспомнилось, что я так и не довел до конца расследование.
— Какое расследование?.. Ах, да, эти убийства. Ничего не поделаешь. Вы нужны здесь.
— Как вы прикажете.
— А, кроме того, для нас важно, что сэр Исаак знает, по крайней мере, что мы пытались помочь. Кстати, вы с ним хорошо поладили?
— Прекрасно. Он удивительный человек. Правда, несколько склонный к странным занятиям.
— Вот уж не говорите, — рассмеялся Мальборо. — Но ежели ему доставляет удовольствие карабкаться по древним курганам и тому подобное времяпрепровождение, что ж — на здоровье. А теперь займемся нашими шотландцами.
Их беседа тянулась дальше. Сначала за полдень. А потом и до самой темноты. Фолкнер, наконец, оказался в своей стихии. Здесь он точно знал, кто он и что он. К ночи была выработана стратегия ответов на возражения шотландцев, причем исключительно мирным путем.
— С меня хватит военных действий, — признался Мальборо. Причем такого он никогда бы не произнес вслух в присутствии своей возлюбленной супруги. Королева и вся держава желали видеть его завоевателем. И он соглашался оставаться таковым в их глазах. Лишь бы от него больше не требовалось браться за шпагу.
Фолкнер невнятно промычал в знак согласия. Он по-прежнему сидел, склонившись над перечнем ответов, которые им удалось выработать. То тут, то там вычеркивал неудачное слово и вписывал на его место другое. Ему тоже не хотелось начинать военных действий. Не было ни малейшего желания выступать с походом на Север, хотя бы и по требованию Парламента и Ее Величества. К чему опустошать суровые Шотландские горы? Да и будет ли эта задача по плечу английской армии?
Они заставят шотландцев покориться на поле словесных баталий. Возьмут их в плен посулами. Кое-какие обещания можно даже выполнить. Герцог и Фолкнер твердо и решительно вознамерились покончить с войной. Такая решимость могла появиться только у воинов, украшенных боевыми шрамами. Увы, когда слава былых сражений померкла, в душе не осталось ничего, кроме сожаления.
Когда стемнело, Фолкнер отклонил предложение отведать супа в частных апартаментах герцога и ушел из Вестминстера. На ужине, конечно же, будет присутствовать и сама вспыльчивая леди Сара. Он, в общем-то, не имел ничего против герцогини. Но в этот вечер не испытывал особого желания проводить время в ее обществе.
Фолкнер отправился домой. Распорядился, чтобы приготовили ванну, чистую одежду и подали горячий ужин. Прислуга засуетилась, пришла в движение. И долго не могла успокоиться, даже после того, как ближе к полуночи раздался крик ночного сторожа.
И, наконец, воцарилась блаженная тишина. Фолкнер сидел в кабинете совершенно один, размышляя о том, что ему предстоит в ближайшие дни. Они с герцогом затеяли тонкую игру. Такую, в которой любой неверный шаг может дорого обойтись. И в случае провала переговоров на карту будут поставлены мир и судьба целого королевства.
Таких забот с лихвой хватило бы кому угодно, чтобы свалиться с ног от усталости. Тем не менее, когда Фолкнер коснулся головой подушки, уснуть сразу ему не удалось. Его мысли снова и снова возвращались в Эйвбери — странную, загадочную, полную смертельной опасности. Он видел Сару словно бы парящей над холмами. Она смотрела куда-то вдаль, совершенно не обращая на него внимания. Он пытался докричаться до нее. Все было напрасно. Она не слышала.
Следующий день Фолкнер провел в бесконечной беготне между Вестминстером, Сент-Джеймсом, где окопались шотландцы, и Парламентом. От последнего он чаще всего старался держаться на почтительном расстоянии. Однако сложившиеся обстоятельства требовали крайних мер. К полудню он был измотан, обозлен и по горло сыт беготней. Тем не менее, дела продвигались успешно. Теперь оставалось уломать шотландцев согласиться на беседу с герцогом. Герцога, в свою очередь, уговорить обратиться к Палате Общин. Плюс ко всему, позатыкать рты кое-кому из Палаты Лордов. Все вместе они смогут продвинуться в решении проблем.
