тусклые.
Хольберг попытался закрыть дверь, но Эйнар оказался сильнее и затолкнул хозяина в квартиру. Запах немедленно ударил ему в ноздри. Пахнет, как в лошадином стойле, только куда хуже.
— Что ты тут у себя держишь? — спросил Эйнар.
— Убирайся вон сию же минуту!
Хольберг хотел кричать, но годы курения взяли свое, и получился писк. Не спуская с Эйнара глаз, он стал отступать спиной в гостиную.
— С какой это стати мне убираться, — сказал Эйнар, окидывая взглядом гостиную, книжный шкаф, компьютер на столе в углу. — Я имею полное право находиться здесь, ведь я твой сын. У нас с тобой сцена из Библии, возвращение блудного сына! Кстати, папулик, я давно хотел тебя спросить — ты только маму одну изнасиловал или были другие?
— Я щас полицию вызову!
Возбуждается все сильнее, пищит все громче.
— Отличная идея, давно пора, — сказал Эйнар.
Хольберг заколебался.
— Что тебе от меня нужно? — спросил он.
— Ты понятия не имеешь, что случилось, тебе на это наплевать. Тебе это не интересно, я правильно понял?
— Это лицо… — прошептал Хольберг, но не закончил фразу.
Он все смотрел на Эйнара своими тусклыми глазами и вот сейчас, кажется, понял наконец, что тот ему сказал, расслышал наконец слова «я твой сын». Эйнар заметил, что Хольберг застыл в нерешительности, пытаясь понять, что все это значит и что делать.
— Я никого никогда не насиловал, — сказал Хольберг, собравшись с мыслями. — Это все ложь, чертова ложь. Мне говорили, будто у меня есть дочь в Кевлавике, ее мать обвинила меня в изнасиловании, но ничего не смогла доказать. Меня не признали виновным.
— Ты знаешь, что стало с девочкой?
— Мне говорили, будто она умерла в детстве. Я никогда не имел дела ни с ней, ни с ее матерью. Это естественно. Она же, блядь такая, обвинила меня в изнасиловании!
— А как у тебя в роду с детской смертностью, может, знаешь? — спросил Эйнар.
— При чем тут это?
— У тебя родственники умирали в детстве?
— Что ты несешь?
— Хорошо, я знаю. Таких случаев в одном только этом веке было несколько. Для начала возьмем твою сестру…
Хольберг круглыми глазами уставился на Эйнара:
— Откуда ты знаешь? Как?..
— А потом был твой брат, на двадцать лет старше тебя, умер пятнадцать лет назад. У него была дочь, умерла в детстве, в 1941 году. Тебе тогда было одиннадцать лет. У твоих родителей было всего двое детей, ты и твой брат, с вот такой огромной разницей.
Хольберг молчал, Эйнар продолжил:
— Болезнь должна была умереть вместе с тобой. Ты должен был остаться последним носителем. Последним из рода. Умереть бездетным, неженатым. Но ты, подонок этакий, выбрал карьеру насильника. Мерзкий, безмозглый, вонючий насильник, вот кто ты такой!
Эйнар в ярости смотрел на Хольберга.
— А теперь последний носитель — я.
— Что все это значит?
— Ауд получила болезнь от тебя. Моя дочь — от меня. Все просто, как видишь. Я все это нашел в базе. В нашем роду не было больше ни одного случая, кроме Ауд и моей дочери. Мы — последние.
Эйнар сделал шаг вперед, поднял со столика тяжелую стеклянную пепельницу и стал вертеть ее в руках.
— И больше никого не будет. Все кончено.
— Я не собирался его убивать. Он, наверное, решил, что ему угрожает опасность. Я понятия не имею, зачем взял в руки пепельницу. Может, собирался кинуть ее в него, может, и правда хотел его ударить. Но он решился первым. Накинулся на меня и стал душить, а я огрел его пепельницей по башке, и он упал. Я даже подумать не успел, что делаю. Я был в ярости и, конечно, мог сам на него полезть. Я часто думал, что выйдет из нашей встречи, но я не мог вообразить, что все кончится именно так. Ни за что.
Он ударился головой о журнальный столик, затем рухнул на пол, и кровь полилась ручьем. Я наклонился и сразу понял, что он мертв. Я осмотрелся вокруг, увидел листок бумаги и написал, что я — это он. Это единственная мысль, которая крутилась у меня в голове, — я увидел его на полу и подумал: я — это он. Я — вот этот человек. А этот человек — мой отец.
Эйнар посмотрел в могилу.
— Там вода.
— Это легко исправить, — сказал Эрленд. — Если у вас с собой дробовик, я бы с радостью, как вы это сказали, повертел его в руках.
Эрленд сделал еще пару шагов к Эйнару, но тот словно не заметил.
— Знаете, дети — они философы. Дочка спросила меня однажды в больнице: «Пап, а зачем людям глаза?» Я сказал — чтобы видеть.
Эйнар сделал глубокий вдох.
— Она сказала, что я не угадал.
Говорит словно самому себе. Взглянул на Эрленда.
— Она сказала, глаза для того, чтобы плакать.
И тут его лицо изменилось. Кажется, он что-то решил.
— Кто ты, если ты — не ты сам?
— Эй, полегче на поворотах, приятель, успокойся, — сказал Эрленд.
— Кто ты тогда?
— Все будет хорошо, выдохни.
— Я не хотел, чтобы все вышло так, но теперь поздно.
Эрленд не понял, о чем он.
— Все кончено.
Эрленд вгляделся в его лицо.
— Все кончено. Здесь и сейчас — конец пути, — сказал Эйнар.
Эрленд сделал шаг вперед, но увидел, как Эйнар вынимает из плаща обрез и направляет на него.
Эрленд замер. В тот же миг Эйнар развернул дробовик дулом к себе и прижал к сердцу. Эрленд ахнул и ринулся к нему — под оглушительный грохот выстрела. Эйнар упал, и Эрленд упал на него сверху.
45
У него такое бывало. Ни с того ни с сего он чувствовал, будто душа покинула его и осталось только тело, пустое, как чемодан, из которого вытряхнули содержимое. Души нет, и лишь стеклянные глаза смотрят на мир, во тьму.
Эрленд поднялся на ноги и стал у края могилы, где лежал Эйнар. Взял в руки фонарь, посветил — сразу ясно: Эйнар мертв. Поставил фонарь обратно на землю, взялся за гроб и стал опускать его в яму — но прежде открыл крышку, положил туда склянку с мозгом и закрыл снова. В одиночку опускать даже маленький гроб очень несподручно, но Эрленд кое-как справился. Рядом в кучу земли была воткнута лопата; перекрестив гроб, Эрленд схватил лопату и стал закидывать яму землей. Барабанная дробь мокрых комьев о крышку гроба громовыми раскатами отдавалась у него в голове, причиняя жуткую боль.
Засыпав гроб землей, Эрленд постарался, как
