ясно обозначали ту траекторию, по которой советский company town собирался покинуть орбиту «городского апартеида».
Ранняя шахская модернизация Ирана 1960‑х годов, завершившая историю «дуального города» Абадана, дает интересный опыт для наблюдения. Иранское правительство предполагало опираться на собственные силы и с 1967 года начало постройку первого в стране металлургического комбината. Проектировали и комбинат, и его поселок советские ведомства. Опыт города Ариашехр (ныне – Фуладшехр) позволяет оценить, был ли социалистический индустриально-ведомственный город альтернативой «городскому апартеиду» европейских промышленных колоний. Company town Ариашехр резко отличался от «нефтяных городов» Хузистана. Для инженерно-технических работников в Ариашехре по-прежнему планировались коттеджи. А вот массовое расселение рядовых рабочих предполагалось осуществить безо всяких бунгало: советские архитекторы под руководством А. И. Мелик-Пашаева и Е. Н. Перцика проектировали для нового города многоэтажную застройку блоками. И хотя, учитывая социальную специфику страны-заказчика, архитекторы вносили определенные коррективы в стандартные планировки квартир, все же Мелик-Пашаев и Перцик, подобно Дж. Уилсону, рассчитывали на нуклеарную семью. Но рядовые иранские рабочие предпочитали арендуемым квартирам традиционные частные дома с внутренним двориком, способные вместить большую семью. Даже в начале 1980‑х годов коэффициент фертильности в Иране составлял около семи рождений на одну женщину[757] – вдвое выше, чем в Советском Союзе 1960‑х годов; при этом в городах страны, еще не прошедшей массовой урбанизации, норма жилой площади в 1950 году составляла 10 кв. м на человека[758]. Ариашехр обладал тщательно спланированными зелеными общественными пространствами. Но традиционное иранское жилье предполагало высокую степень приватности, изоляции от соседей, жесткое деление на мужскую и женскую части дома, а также своего рода индифферентность к благоустройству внешнего пространства; исторически квартал иранского города (махалля) представлял собой «ковровую» застройку не выше двух этажей безо всяких общественных пространств[759]. Неудивительно, что иранские города по традиции застраивались плотно (и неравномерно), без всякого озеленения улиц[760]. Наконец, арендная плата за жилье в Ариашехре была слишком высока. Квартиры в высотных зданиях советского проекта были для иранских работников одновременно чрезмерно дорогими и недостаточно вместительными. А узкий слой инженеров и администраторов также игнорировал Ариашехр, так как предпочитал арендовать привычные дома в Исфахане и приезжать на работу на автомобилях.
Беспрецедентная интервенция социалистического города в пространство модернизирующейся полуколониальной страны оказалась, как показал пример Ариашехра, неудачной. Эта неудача демонстрировала специфику советского индустриально-ведомственного поселения с его ростом вверх и тенденцией к внутреннему выравниванию. Впрочем, пик иранской урбанизации был еще впереди, и справиться с ним оказалось трудно – в последующие десятилетия обеспеченность жилой площадью горожан Ирана снижалась, достигнув к 2005 году 8,5 кв. м на человека[761]. Company towns вернулись на карту Ирана в 1990‑х годах в виде классических индустриальных поселков или «новых городов», разгружавших старые центры от притока новых обитателей. Эпоха частных домов длится и поныне: в сегодняшнем высокоурбанизированном Иране свыше 60% горожан проживают в частных домах и лишь 24% арендуют жилье, причем для домохозяйств «при появлении дополнительного дохода уход от аренды является первоочередной задачей»[762]. Иным образом совершалось и совершается урбанистическое развитие Баку, где доминирующим типом жилья остается многоквартирный дом. Обеспеченность жилой площадью в Баку на протяжении последнего полувека являла картину, противоположную иранской: в 1980 году в Баку фактически на одного жителя приходилось 8 кв. м (при плане в 11,1 кв. м), однако на протяжении последующих десятилетий эта цифра росла[763], к 2014 году достигнув 17,7 кв. м – вдвое больше, чем средняя цифра по Ирану.
***
Развитие индустриальных городов в XX веке предполагало две основные траектории. Одна, связанная с развитием западного промышленного капитализма, формировала company town как относительно некрупный город с низкой плотностью застройки и малоэтажным жильем. По отношению к более старым, перенаселенным городам это был рационально организованный, благоустроенный вариант урбанистического развития, анклав благополучия и стабильности, в то же время обладавший жесткой внутренней структурой. По этой траектории следовали корпоративные поселения в большинстве стран Латинской Америки, Африки, Ирана и Индии, Восточной и Юго-Восточной Азии. В большинстве колониальных стран слабая урбанизация вела к развитию «городского апартеида», в рамках которого корпоративное поселение оказывалось коллективно противопоставлено «туземному городу». Рост городской мобильности, автоматизация и вынос производств в другие страны привели к упадку корпоративных городов Запада, хотя некоторые из них смогли даже укрепить свои позиции в неолиберальной глобальной экономике, диверсифицируя экономический ландшафт города с опорой на индустриальное производство[764].
Другая траектория была связана с новыми концепциями многоквартирной высотной жилой застройки, разрабатывавшимися в Европе после Первой мировой войны и ориентированными на государственные строительные программы. Этот тип демократичного и дешевого социального жилья был адаптирован плановой экономикой СССР в качестве основного и, поскольку урбанизация в Советском Союзе носила ведомственный характер, начал применяться для застройки индустриальных городов. Осуществить такую адаптацию было тем легче, что в условиях плановой экономики отсутствовали свободный рынок жилья и частная собственность на землю. Так произошла урбанистическая инверсия: отдельно стоящий коттедж и многоквартирный дом поменялись местами в социально-географической иерархии города. Как и любое другое промышленное поселение, индустриально-ведомственный город постоянно сталкивался с дефицитом жилплощади, на раннем этапе развития усугубленным слабостью строительной базы. Однако развитие строительного комплекса в сочетании с эгалитарной политикой позволило в значительной мере упразднить жесткую внутреннюю иерархию, свойственную таким поселениям, и «разменять» небольшую площадь жилья на максимизированное общественное пространство. Все же анклавный характер многоэтажных районов в индустриально-ведомственном городе сохранялся: зоны индивидуального жилстроительства – будь то старые деревни, включенные в городское пространство, или новые районы ИЖС – подвергались дискриминации и не развивались эффективно. Важным фактором в развитии многоэтажного ведомственного города была слабая автомобилизация плановых экономических систем и концентрация экономической жизни вокруг крупнейших предприятий; советский город превращался в «город городков», до некоторой степени являвшихся автономными районами. Советская индустриальная идентичность в ее урбанистическом измерении приобретала многоэтажный облик даже несмотря на то, что советские города продолжали включать обширные районы малоэтажной застройки. Более того: с возникновением мировой социалистической системы модель индустриально-ведомственного города была транслирована за рубеж, и многоэтажные промышленные поселения начали появляться в городах Восточной Европы и Китая (египетский опыт, впрочем, указывает на то, что многоэтажный корпоративный город мог возникать и эндогенным путем, но обязательно на основе социалистической экономики). В то же время случай иранского Ариашехра показывает, с какими трудностями сталкивался индустриально-ведомственный город при переносе его формально-архитектурной модели на другую почву. Историческое наследие индустриально-ведомственной многоэтажной урбанизации в значительной мере и сегодня определяет различия в облике городов, выстроенных в одном и том же природно-климатическом окружении и обладающих сопоставимыми экономическими и социальными параметрами.
