шептала я, гладя его по колючей щеке, чувствуя, как жар опаляет мои пальцы. — И никуда не уйду. Я здесь, слышишь?
Поила водой, просовывая лекарства, и гладила по кадыку, пока он с трудом глотал, морщась и хрипя. Он открывал глаза на секунду и вновь проваливался в темноту.
Чтобы не терять времени попусту, я спускалась на кухню, которая за эти дни стала моим убежищем. Повар, пожилой мексиканец, сначала косился недовольно, но, объяснившись с ним на английском, я завоевала право колдовать у плиты. Готовила бульон по маминому рецепту — священнодействовала.
Курица всегда была свежая, с соседней фермы, её привозили каждое утро, ещё тёплую, завёрнутую в пергамент. Морковь, лук, корень петрушки, стебель сельдерея — всё лежало в плетёной корзине, и, промыв овощи, запекла в духовке. Соль, перец горошком, лавровый лист. И маленький секрет — тонкий ломтик имбиря, чтобы вытянуть жар, очистить кровь, я добавляла, положившись на вкусовые рецепторы.
Суп томился два часа на медленном огне. Я снимала пену шумовкой, слушая, как кухня наполняется ароматами дома — тем самым запахом из детства, когда мы с сестрой болели, и мама точно так же колдовала над кастрюлей, напевая что-то себе под нос. От этого запаха щипало в носу и становилось легче дышать.
Разложив на подносе приправы, рубленую зелень, свежеиспечённые булочки с хрустящей корочкой и в керамической тарелке — янтарный, прозрачный бульон, я поднялась в спальню.
Аким открыл глаза — прояснившиеся, впервые за два дня.
— Я потерял тебя, — уловила я облегчение в его голосе и во взгляде. — Решил, что уехала?
— А как же «и в горе, и в радости»?
— Ты не обязана.
— Я на кухне суетилась. — Я поставила на тумбочку поднос, от которого поднимался пар, закручиваясь спиралью.
— Что это? — спросил он хрипло.
— Суп. Который должен поставить тебя на ноги. Во всяком случае, с Марианной, и когда я болела, так происходило.
Он медленно приподнялся на подушках, и я заметила, как тени под глазами стали чуть менее глубокими. Он с любопытством рассматривал содержимое тарелки.
— Даже так. Выглядит аппетитно.
— И съедобно. Я умею готовить, между прочим, — ответила я в шутливой форме. Мужчина самостоятельно разместил на коленях поднос. Не мешкая и не пытаясь остудить, поднёс ложку к губам. — Приятного аппетита.
После первого глотка Аким закрыл глаза, и кадык его дёрнулся — резко, судорожно.
— Чёрт, — выдохнул. — Чёрт, Василина.
— Всё настолько плохо?
Он покачал головой. Отпил ещё и ещё. Я смотрела, как движется его кадык, как расслабляются плечи, как уходит напряжение с лица — то самое, которое он носит маской.
— Мама моя так варила, — практически прошептал. — Когда я болел в детстве. Я думал, этот вкус я больше никогда не почувствую.
— То есть тебе понравилось.
— Всё. Всё, что ты делаешь, мне нравится, — от признания Акима обдало контрастом жара и холода.
— Ну вот, зря ты мне так сказал. Теперь тебе придётся употреблять на обед и ужин только то, что я буду готовить, — вывернуть разговор в другое русло попыталась я.
— Ты же понимаешь, чего только человек не скажет в лихорадке, — вернуть себе привычную иронию ему не удавалось.
Однако я готовила ужин. Уже не спрашивая разрешения у повара, который теперь лишь одобрительно кивал, пробуя мои соусы. Уже зная, где что лежит, и вовсю хозяйничая. Запекала лосося с веточками тимьяна и дольками лимона, чтобы корочка хрустела янтарной солью, а внутри оставалась розовой, нежной, тающей во рту. Картофельное пюре — воздушное, с мускатным орехом и сливками, которые лениво стекали с ложки, оставляя шёлковый след. Салат из рукколы, груши и пармезана — тонкие лепестки сыра таяли на языке, оставляя ореховое послевкусие и терпкую горчинку зелени.
Аким ел молча и сосредоточенно. С аппетитом выздоравливающего, который снова чувствует вкус жизни — не через призму лекарств и жара, а всем существом.
А когда он заканчивал с блюдами, говорил не более двух или трёх предложений.
— Если бы я знал, что ты умеешь готовить, да ещё так отменно, то заходил бы в гости к вам намного чаще.
— Но ты и не спрашивал.
— Ты никогда не предлагала.
— Ты никогда не останавливался достаточно долго, чтобы я успела предложить.
Усмехнувшись, он ложился и засыпал мгновенно — глубоким и целебным сном.
* * *
А потом жар спал окончательно. Это случилось на третью ночь. Я проснулась от лёгких и горячих одновременно прикосновений к лопаткам. Сначала не сообразила, что это поцелуи — рваное дыхание опаляло позвоночник, а пальцы гладили мою спину, изучая каждый изгиб, каждый позвонок, как карту, которую он знал наизусть, но всё равно не мог оторваться.
Он определённо лучше себя чувствовал, раз внушительная эрекция упиралась в мои ягодицы — твёрдая, настойчивая, требующая немедленного внимания.
Я повернулась в его руках, и наши взгляды встретились. В лунном свете, льющемся сквозь открытые двери террасы, его глаза буквально искрили голодом — тем самым, который не спутаешь ни с чем. Голодом мужчины, который едва не потерял всё и теперь хочет убедиться, что я настоящая и живая. Но в самой глубине зрачков я заметила и другое — стальную выдержку, титаническое усилие, с которым он сдерживал себя, давая мне пространство.
— Тебе лучше?
— Спасибо, — сказал он тихо, но голос уже не хрипел, а звучал низко.
— За что? — Я притворилась, что не поняла, хотя сердце уже сбивалось с ритма, а между бёдер зарождалась знакомая, сладкая тяжесть.
— За всё. — Его пальцы запутались в моих волосах, слегка потянули, заставляя поднять лицо. — За то, что была рядом. За то, что не ушла, когда я оказался беспомощным. За этот чёртов суп. За каждую минуту.
— Ты никогда не будешь беспомощным, — сказала я, чувствуя, как его дыхание касается моих губ — горячее, с привкусом мяты от лекарств и чего-то неуловимого. — Даже с температурой под сорок ты пытался командовать.
Он улыбнулся — уголками губ, устало, но искренне.
— Привычка.
— Плохая.
— Необходимая. — Переплетя наши пальцы, поднёс мою
