с вензелями, работа Павла Буре. Дорогая игрушка, тяжелая. Но есть на ней один изъян: на внутренней стороне крышки выбита дарственная гравировка. С именами, датами, красивой вязью. Так вот, можно ли эту надпись свести наглухо? Так, чтобы ни следа не осталось, будто с завода гладкая вышла, и металл не попортить?
В будке повисла тяжелая, вязкая тишина.
Старка перестал пыхтеть трубкой. Его рука, потянувшаяся было за паяльником, замерла на полпути и медленно опустилась на колени. Он исподлобья, тяжело и мрачно посмотрел на меня.
В этом долгом взгляде читалось все.
— Ох, Сенька… — наконец глухо, с надрывом проворчал Старка, качая головой. Морщины на его лице, казалось, стали еще глубже. — Доиграешься ты. Ой, доиграешься. Не по росту куски глотаешь, парень. Подавишься так, что ни один лекарь не спасет.
Он отвернулся, глядя на тлеющие в жаровне угли, словно пытался разглядеть в них мое невеселое будущее. Осуждение висело в воздухе плотным облаком, но морали читать он не стал. Понял, что поздно. Кровь, если она была, уже пролита, и назад фарш не провернешь.
— Свести надпись можно, — сухо и деловито произнес Старка, не глядя на меня. — Только моего струмента для такой работы не хватит. Тут штихель нужен ювелирный, пасты полировочные особые, бархотка. Золото — металл мягкий, благородный. Я своими напильниками только крышку изуродую. Будет яма царапаная, любой скупщик сразу поймет, что клеймо сбивали, и цену втрое скинет. А то и городового кликнет от греха подальше.
— И что делать? — ровным голосом спросил я. — Должен же быть мастер на примете.
Старка тяжело вздохнул, выбил остывший пепел из трубки о край верстака.
— Есть один. Иван Ермолаевич Паланто, — нехотя сдал он контакт. — Из обрусевших французов. Раньше у самого Фаберже подмастерьем ходил, руки воистину от Бога. Золото чувствует, как свою кожу.
— А сейчас где он?
— А сейчас он на дне, — горько усмехнулся лудильщик. — Заложил свой талант за воротник. Горький пьяница. Пьет так, что чертям тошно. Из приличных мастерских его давно поперли, теперь перебивается случайными заказами да ремонтом на дому. Обитает тут неподалеку, в подвале на Разъезжей.
Старка наконец поднял на меня глаза, и в них блеснул практичный, циничный огонек.
— Пойдешь к нему. Денег с ходу много не сули. Принесешь ему кусок серебра на переплавку, если есть, и главное — штоф хорошей водки. Поставишь пузырь на стол, покажешь часы. Ради штофа он тебе эту крышку языком вылижет так, что сам Павел Буре не отличит от новой. И что самое ценное в твоем случае, Сенька…
Ветеран многозначительно прищурился.
— Лишних вопросов этот француз задавать не будет. Ему давно плевать, чьи имена он стирает. Был бы хмель.
— За француза спасибо, отец. Век не забуду, — кивнул я, мысленно ставя жирную галочку напротив еще одной решенной проблемы. Запойный ювелир, которому плевать, — это именно то, что доктор прописал.
— Но я к тебе не только за советом пришел. Есть еще одно дело. Куда более… сложное.
Старка только хмыкнул, всем своим видом показывая, что после золотых часов с криминальным душком его уже трудно чем-либо удивить.
Я огляделся, выискивая подходящий материал для наглядности. Под сапогом хрустнула черная крошка. Наклонившись, я поднял из-под жаровни плотный, остывший кусок древесного угля. Затем вытащил из кучи хлама под верстаком более-менее чистую, обструганную дощечку, стряхнул с нее металлическую стружку.
— Смотри сюда. — И подошел ближе к тусклому, дрожащему свету коптилки.
Старка нехотя подался вперед, щурясь. Уголек с сухим, царапающим звуком побежал по светлому дереву, оставляя жирные черные линии.
Я рисовал быстро, без лишних изысков. Длинный цилиндр. Внутри — ряд поперечных линий с круглыми отверстиями строго по центру.
— Вот это — стальная трубка, — начал я объяснять, постукивая выпачканным в угле пальцем по импровизированному чертежу. — А это внутри нее — толстые шайбы-перегородки. Они делят нутро трубки на несколько отсеков. Расширительные камеры.
Лудильщик нахмурил кустистые брови.
— Грохот выстрела — это что? — Не дожидаясь ответа, я продолжил: — Это раскаленные пороховые газы, которые вырываются из ствола вслед за пулей и бьют по воздуху. А эта дудка работает как ловушка. Пуля проходит сквозь центральные отверстия навылет, ей ничто не мешает. А вот газы… Газы расширяются, бьются в эти шайбы. Звук запирается внутри железа. И вместо пушечного рева на всю ивановскую мы получаем глухой, тихий хлопок. Будто кнутом щелкнули.
В тесной будке воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием промозглого ветра в щелях дощатых стен. Старка замер. Его глаза, только что смотревшие на меня с осуждением, теперь сузились и загорелись. Он словно мысленно уже выточил эту деталь и крутил ее в руках, примеряя к реальному бою.
— Газы отсекать… — завороженно пробормотал он, проводя грязным ногтем над моим чертежом, стараясь не смазать уголь. — Матерь божья, хитро-то как! Эдакую пакость к ружью, цены б в засаде не было…
Он поднял на меня взгляд. И мгновенно нащупал главную проблему моей задумки.
— Схема-то хитрая, Сенька. Схема умная, — медленно, с расстановкой произнес Старка, впиваясь в меня колючим взглядом. — Да только на что ты эту дудку сажать удумал?
— На что сажать удумал? — переспросил я.
И молча расстегнул куртку, сунул руку во внутренний карман и вытащил на тусклый свет «Смит-Вессон». Тяжелая граненая сталь легла на деревянный верстак.
Старка мазнул по револьверу равнодушным взглядом бывалого солдата, не выказав ни капли страха. Затем взял его в руки, привычно проверил барабан и покачал головой.
— Красивая игрушка. Убойная, — вынес он свой вердикт. — Да только пустая затея, Сенька. Не будет твоя дудка на нем работать.
Я нахмурился.
Ветеран ткнул почерневшим от въевшейся кислоты ногтем в стык между стволом и барабаном.
— Щелугу видишь? Как ты дуло спереди ни глуши, а при выстреле пламя и пороховые газы вот отсюда во все стороны хлестать будут. Грохоту останется столько, что уши заложит, как миленькому. Это во-первых.
Старка вернул револьвер на стол и посмотрел на меня с легкой иронией.
— А во-вторых, патроны-то у тебя на дымном порохе. Он же коптит как паровоз. Твои шайбы-перегородки, дай бог, после второго же выстрела таким нагаром забьет, что пуля внутри застрянет. А следом и ствол разорвет к чертовой матери, и останешься ты без пальцев.
Я мысленно, грязно чертыхнулся, сжав зубы.
Проклятье! А ведь он прав на все сто
