был у их мозгов? Наверное, очень большой.
Я начинаю объяснять, что динозавры на самом деле были недооцененными гениями, и Кин хихикает, как будто я рассказал ему лучшую шутку в мире.
Когда я смотрю на Хоуп, она тоже улыбается, ее бдительность ослабевает, и все остальное исчезает, кроме ощущения, насколько правильно, что мы трое вместе.
Такая жизнь могла бы быть у нас, если бы она позволила.
Наш гид появляется из-за угла. Доктор Попова — профессор палеонтологии, ей за тридцать, у нее добрые глаза за очками в металлической оправе. Я специально попросил, чтобы она нас сопровождала, потому что она специализируется на работе с детьми.
— Кин, Хоуп, познакомьтесь с доктором Поповой. Сегодня она будет нашим личным экспертом по динозаврам, — говорю я, представляя их друг другу. — Теперь вы можете задавать ей все свои вопросы по палеонтологии.
— Зовите меня Роксана. — Она наклоняется к Кину и пожимает ему руку. — Тебе интересны динозавры? — спрашивает она на аккуратном английском.
Кин кивает, на мгновение застенчиво сжимая руку Хоуп, пока его взгляд не задерживается на чем-то вдали.
— Это раптор?! — Кин указывает на меньший скелет в стеклянной витрине, практически прыгая от радости.
— Да, — отвечает доктор Попова, воодушевленная энтузиазмом Кина. — Хочешь посмотреть поближе?
Забыв о своей застенчивости, Кин берет профессора за руку, и она ведет его к витрине.
Я чертовски рад, что сегодня впервые остался наедине с Хоуп.
На ней мягкая кремовая майка, облегающая ее формы, и темные джинсы, которые делают ее похожей на воплощение греха. Динара занималась всеми покупками Хоуп, и я чертовски впечатлен. Может быть, даже повышу ей зарплату, хотя я и так плачу ей очень хорошо.
Несмотря на то, что Хоуп почти не накрашена, ее кожа сияет, а волосы, достигающие середины спины, прямыми прядями ниспадают на плечи, и мне хочется обхватить их кулаком, пока она крепко держится за изголовье кровати.
Она слегка толкает меня локтем.
— Как тебе удалось арендовать весь музей на целый день?
Я пожимаю плечами, как будто это ничто, хотя на самом деле я попросил трех городских чиновников об одолжении и сделал пожертвование, которое покроет расходы на образовательные программы для их детей на следующие пять лет.
— Я знаю людей, которые ценят щедрые пожертвования на образовательные цели.
Глаза Хоуп слегка расширяются.
— Ты сумасшедший. Тебе не нужно было этого делать.
— Я не был обязан. Я хотел этого. — После моего разговора с Динарой сегодня утром я хотел сделать для них что-то хорошее, что-то, не имеющее отношения к защите или стратегии. Просто сделать Хоуп и Кина счастливыми. — И так безопаснее. Моя охрана может держаться на расстоянии, а не кружить вокруг нас. К тому же... — Я смотрю на Кина, который полностью поглощен тем, что ему объясняет профессор. — Это позволяет мне сосредоточиться на вас двоих, а не тратить время на беспокойство о чем-то еще.
В выражении лица Хоуп мелькнуло что-то теплое, но оно быстро исчезло. Ее лицо померкло, как будто по нему прошла тень, и она отвернулась от меня и посмотрела на Кина.
— Что такое? — спрашиваю я, заметив, как напряглись ее плечи.
Она машет рукой перед лицом.
— Ничего.
Я беру ее за руку и тяну за массивный дисплей с брахиозавром, где мы скрываемся от посторонних глаз.
— Не говори мне, что это ничего. — Я прижимаю ее к стене, окружая своим телом. — Что тебя беспокоит?
Она делает дрожащий вдох, избегая моего взгляда.
— Я поняла, что никто никогда не делал ничего хорошего для Кина без какой-либо причины, кроме как увидеть его улыбку.
Я обхватываю ее лицо руками, заставляя ее посмотреть на меня. Когда я это делаю, она, кажется, стесняется.
— Забудь, я веду себя глупо. Наверное, предменструальный синдром.
— Херня. — Я опускаю голову, прижимая свой лоб к ее лбу. — Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что не стоит слишком много ожидать от других, чтобы они заботились о твоем сыне. Он этого стоит. Ты этого стоишь. Смотреть, как Кин сияет, — это самое лучшее. Я не чувствовал такого с тех пор, как...
Камилла.
Но я этого не говорю. Не могу.
— Уже давно.
Она смотрит на меня так же пристально, как я на нее.
Ее нежная рука прижимается к моей груди.
— Спасибо. За то, что ты добр к нему.
В моих венах разгорается защитный огонь. Никто больше не заставит ее чувствовать себя такой одинокой.
— Тебе не нужно меня благодарить. Я твой муж.
На этот раз она не сопротивляется. Вместо этого я глажу ее нежное место пульса, чувствуя, как оно бьется под моим большим пальцем, лежащим на ее горле.
— Мне очень нужно поцеловать тебя, — шепчу я, и, не давая ей снова воздвигнуть свои стены, я захватываю ее губы.
Она сдерживается на мгновение, но затем ее защита рушится, и она отвечает на мой поцелуй с отчаянной страстью, открывая рот под моим, как будто она так же жаждет этого, как и я.
Я поглощаю ее ответ, мой язык скользит глубоко, чтобы попробовать каждый сантиметр ее. Она пахнет мятой и запретной сладостью, и когда она издает этот беспомощный звук, который проникает прямо в мой член, ее пальцы запутываются в моих волосах, притягивая меня ближе.
Я стону, прижавшись к ее губам, мое самообладание уже на исходе.
— Павел, — шепчет она мне в губы, и то, как она произносит мое имя, заставляет меня закружиться голова.
Я задыхаюсь, заставляя себя отстраниться.
— Я знаю, я знаю. Нам нужно остановиться.
— Нам нужно, — соглашается она, но ее руки все еще в моих волосах, а взгляд опускается на мои губы.
Я еще раз нежно целую ее в губы, затем отступаю, давая нам обоим возможность вздохнуть.
Когда мы выходим из нашего укрытия, Кин все еще исследует другую сторону комнаты с доктором Поповой, оставляя Хоуп и меня наедине еще на некоторое время.
Ее губы розовые и слегка опухшие, и когда моя рука касается ее руки, она вздрагивает. Но я замечаю еще кое-что. Некую тяжесть в ее веках. Она выглядит уставшей.
— Ты хорошо спишь? — спрашиваю я, наклоняя голову набок.
Она, кажется, думает над ответом, прежде чем ответить.
— Да, но у меня есть одно...
Не успевает она закончить, как Кин врывается между нами, как маленький торнадо, хватая нас обоих за руки.
— Мама, ты и Павел должны посмотреть на стегозавра! Его мозг размером с арахис.
— Размером с грецкий орех, — с улыбкой поправляет профессор. — Все равно очень маленький. И все равно удивительно, что этот вид выжил миллионы лет.
